несториана/nestoriana

древнерусские и др. новости от Андрея Чернова

ЧЕБРЕЦ В «ТИХОМ ДОНЕ» И ПРОЗЕ ФЕДОРА КРЮКОВА

Заканчивая обучение в Петербургском Историко-филологическом институте, Федор Крюков собирался стать монахом. И даже подал прошение в ректорат о том, что он не нуждается в распределении. Но некий старец его отговорил, разглядев в выпускнике иное, светское призвание.

Православными реминисценциями пронизано и вся проза Крюкова, и «Тихий Дон» (от неприметной богородицыной травки первых страниц романа до всадников Апокалипсиса, которыми заканчивается 7 часть, последняя авторская часть «Тихого Дона» ).

В «Донских рассказах», «Поднятой целине» и всех прочих произведениях коммуниста Шолохова нет и близко ничего подобного.

* * *

Богородицкая (или богородицына/богородская/) травка – Thymus serpyllum L., тимьян ползучий (обыкновенный), чепчик богородишный, чабер, чебор, чебр, чербец, чабрец, чобрик, фимиамник, шебер, душевик, седник, крейдовник, тимьян и др.

Название дано по цветам, напоминающим о цвете мафория (Покрова) Богородицы на православных иконах. Мафорий – длинное женское покрывало, спускающееся с головы до пят.

«Цепкая и тягучая повитель с бледно-розовыми цветочками переплела желто-зеленый, только что начинающий белеть, ковыль; темнолиловая, высокая, с густым запахом богородицкая травка поднимала свою махровую головку из лохматого овсюка…» (Крюков. «Гулебщики»).

Это аукается в «Тихом Доне»: «Из сенцев пахнуло на него запахом перекисших хмелин и пряной сухменью богородицыной травки» (ТД: 1, III, 23).

Почему подчеркнута сухмень (сухость) чебреца?

Потому что в статье 1201 года Ипатьевской летописи (Полное собрание русских летописей. М., 2001. Т. 2. Л. 245. Ст. 716) есть рассказ о двух половецких ханах. Он переложен в знаменитом стихотворении Аполлона Майкова «Емшан» (1874):

ЕМШАН

Степной травы пучок сухой,
Он и сухой благоухает!
И разом степи надо мной
Всё обаянье воскрешает…

Когда в степях, за станом стан,
Бродили орды кочевые,
Был хан Отрок и хан Сырчан,
Два брата, батыри лихие.

И раз у них шел пир горой –
Велик полон был взят из Руси!
Певец им славу пел, рекой
Лился кумыс во всем улусе.

Вдруг шум и крик, и стук мечей,
И кровь, и смерть, и нет пощады!
Всё врозь бежит, что лебедей
Ловцами спугнутое стадо.

То с русской силой Мономах
Всесокрушающий явился;
Сырчан в донских залег мелях,
Отрок в горах кавказских скрылся.

И шли года… Гулял в степях
Лишь буйный ветер на просторе…
Но вот – скончался Мономах,
И по Руси – туга и горе.

Зовет к себе певца Сырчан
И к брату шлет его с наказом:
«Он там богат, он царь тех стран,
Владыка надо всем Кавказом, –

Скажи ему, чтоб бросил всё,
Что умер враг, что спали цепи,
Чтоб шел в наследие свое,
В благоухающие степи!

Ему ты песен наших спой, –
Когда ж на песнь не отзовется,
Свяжи в пучок емшан степной
И дай ему – и он вернется».

Отрок сидит в златом шатре,
Вкруг – рой абхазянок прекрасных;
На золоте и серебре
Князей он чествует подвластных.

Введен певец. Он говорит,
Чтоб в степи шел Отрок без страха,
Что путь на Русь кругом открыт,
Что нет уж больше Мономаха!

Отрок молчит, на братнин зов
Одной усмешкой отвечает, –
И пир идет, и хор рабов
Его что солнце величает.

Встает певец, и песни он
Поет о былях половецких,
Про славу дедовских времен
И их набегов молодецких, –

Отрок угрюмый принял вид
И, на певца не глядя, знаком,
Чтоб увели его, велит
Своим послушливым кунакам.

И взял пучок травы степной
Тогда певец, и подал хану –
И смотрит хан – и, сам не свой,
Как бы почуя в сердце рану,

За грудь схватился… Все глядят:
Он – грозный хан, что ж это значит?
Он, пред которым все дрожат, –
Пучок травы целуя, плачет!

И вдруг, взмахнувши кулаком:
«Не царь я больше вам отныне! –
Воскликнул.– Смерть в краю родном
Милей, чем слава на чужбине!»

Наутро, чуть осел туман
И озлатились гор вершины,
В горах идет уж караван –
Отрок с немногою дружиной.

Минуя гору за горой,
Всё ждет он – скоро ль степь родная,
И вдаль глядит, травы степной
Пучок из рук не выпуская.

Крюков в одном из очерков мельком пробрасывает: «Они принесли с собой, вместе с пучками степных трав, аромат далекой родины, ее землю в ладанках, ее песни и живые вести о ней. И как трепетно, и сладко, и больно забилось сердце старого поселенца…» («В родных местах». 1903).

Эта параллель держится не только на сюжете из Ипатьевской летописи, но и на ассоциации Богородица – Покров – праздник Покрова.

А вот в «Тихом Доне» ведут на расстрел красноармейцев.
«Один из них, молодой цыгановатый красноармеец, в пути сошел с ума. Всю дорогу он пел, плясал и плакал, прижимая к сердцу пучок сорванного душистого чеборца» (ТД: 7, III, 31).

Поскольку чеборец – богородицына трава, ясно, что красноармейца может спасти только Богородица. (В романе она появится в образе старухи-казачки. И действительно спасет.)

И еще о цвете чебора и связанных с ним ассоциациях: «меж чубатым сиреневым чеборцом следы некованых конских копыт» (ТД: 4, IV, 52); «Мед сладко пахнул чеборцом, Троицей, луговыми цветами» (ТД: 6, II, 28).

В «Тихом Доне» есть и «чабрец» (но это не значит, что автор перешел на какой-то другой диалект): «От Троицы только и осталось по хуторским дворам: сухой чабрец, рассыпанный на полах, пыль мятых листьев да морщиненная, отжившая зелень срубленных дубовых и ясеневых веток, приткнутых возле ворот и крылец» [Тихий Дон. Книга первая (1928–1940)].

Трижды в ТД встречается написание чобор.
И еще «чебор» (но это может быть не «е», а «ё»): «– Нонешний год взятка хороша. Чебор цвел здорово…» [Тихий Дон. Книга третья (1928–1940)].

А теперь о том, чего стоит категроричное утверждение С. Л. Николаева: «Формы из текстов Крюкова вёшенских параллелей не имеют».

Отыскалось и у Крюкова и слово «чобор», помеченное у Николаева как вешенское (то есть не глазуновское): «…и вместе с влажной свежестью навстречу плывет тонкий, всегда напоминающий о родине запах речного чобора.
– Люблю, – сказал доктор, потянувши носом, – степью нашей пахнет, простором…» (Крюков. Шквал. 1909).

PS. По Национальному корпусу русского языка до ТД травка с эпитетом «богородицына» встречается в рассказе Шолохова «Алешкино сердце». И еще лишь в единственном случае: «В своей спальне, невеликой комнатке, пропахшей ладаном, богородицыной травкой и водкой, – проспиртовавшийся Петр Данилыч, по случаю холодов, перекочевал с террасы на покой сюда…» [В. Я. Шишков. Угрюм-река. Ч. 1–4 (1932)]. Впрочем, вот добавление от блогера tervby: «…с пожелтевших заднепровских лугов не прилетало ни одной ароматной струи свежего воздуха, и вместо запаха чебреца, меруники, богородицкой травки и горчавки, оттуда доносился тяжелый пропаленный запах, как будто там где-то тлело и дымилось несметное количество слеглого сена» (Н. С. Лесков. Обойденные. 1865).

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s

Информация

This entry was posted on 13.12.2017 by in Тихий Дон, Федор Крюков, Шолохов.

Навигация

Рубрики

%d такие блоггеры, как: