несториана/nestoriana

древнерусские и др. новости от Андрея Чернова

Елена Дьякова. КОНЕЦ ВОСЬМИДЕСЯТЫХ

стихи из старой тетрадки«Огонек», 1989. № 21
.
.
ОТ ПУБЛИКАТОРА
В моем архиве сохранилась подборка стихов Елены Дьяковой (машинопись, первый экземпляр), переданная мне автором в конце 80-х. Тогда же была сделана и публикация в «Огоньке», а то стихотворение, которое в СССР напечатать было невозможно и при Горбачёве, я послал в Париж Марье Васильевне Розановой (см. «Синтаксис», 1990, № 27). Я не знаю, пишет ли сейчас стихи Елена Александровна, но эти, созданные двадцатилетней москвичкой строки, столь мощно отпели конец эпохи, что, по моему глубокому убеждению, стали стихами из будущих антологий.
Андрей Чернов

.
.
ПРАЗДНИКИ

Леденеют ноябрьские лужи.
демонстрация кончилась. Лишь
подмосковная ливенка кружит
между стендов, портретов, афиш.

Червячковой тоской отуманен,
плодовыгодным воплем влеком,
ты о чём, всесоюзный Сусанин,
заблудившийся в мире другом,

где молчащего нету подлее,
но молчащему – чаще блины,
где за мир насаждают аллеи,
но всегда ожидают войны,

где отвисла бульдозера челюсть,
и толпа понесла впопыхах,
где поломаны спички качелей,
ножки-палочки в красных чулках,

где никто никого не поборет`
где до смерти остаться слабо,
где подросток писал на заборе
непристойное слово «свобо…

Созидаются новые были.
День Закона неоном облит.
– 3аманнли… сгубили… забыли..,
Но вослед нам – скулит и скулит.

1980
.
.

ЗВАТЕЛЬНЫЙ ПАДЕЖ

Сам собой отменяется звательный –
время вышло. Предложный и дательный
подавали немало надежд.
От греха – хореический, дактильный
попытаюсь освоить падеж.

Вот нашла себе труд – перекрашивать,
перекраивать, рифму донашивать,
по утрам уходить без ключа,
по ночам пустоту переспрашивать,
зябнуть в шали с чужого плеча,

и – трястись, как последняя жадина,
чтобы не было ветром украдено,
что еще и не слышится мне,
не придумано, Богом не дадено,
не написано ранее, не…

1981
.
.

ПУШКИНСКАЯ ПЛОЩАДЬ

Ранний – бульварный – престижный маршрут.
Мёрзлые клумбы в окурках.
Дети в дублёнках, на коих орут
Матери в кожаных куртках.

От гастронома до входа в кино
Сытое солнце в зените.
– Я не была у Вас очень давно.
Здравствуйте. И извините.

1981

.
.
* * *

Новосёлы живут через двор.
Новосёлы заочно знакомы.
Ходит туча до дальнего дома,
во дворе цепенеет костёр.
Этот высунулся подымить.
Та открыла окно продышаться.
Будут пустоши сердце щемить,
будут сила соломы ломить,
будут в облаке судьбы решаться,
будут в супеси здешней мешаться
Сивцев вражек, орловский лимит.
Отрясая усадебный прах
и следы затирая босые
в неосвоенных наших дворах
летаргически дышит Россия:
то ли нам освоения для
пустыри заменили поля,
то ли гений свободной застройки,
размещая Последний проезд,
промахнулся, оставил проезд
изработанной призрачной тройке…

1983
.
.

ЛЕТО ВОСЕМЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТОЕ

Паноптикум перенесен
И транспарант перелицован,
Но длится обморочный сон
В хрустальном, гипсовом, свинцовом.
И дело даже не в Самом,
А что-то распаялось в схеме
И телевизорным бельмом
На нас подглядывает время.
В какие впишешься полки?
Каким порадуешь коленцем?
Считай в буфете медяки,
Считай пророка отщепенцем.
Считай на улице ворон.
Считай на лекции сексотов
В эпоху пышных похорон,
В эпоху страшных анекдотов.

1984
.
.

***

Спасибо всем за сказку «Теремок».
За примеси угара и мороза.
Животный миф. Ритмическая проза.
Беспамятный, двухлетний говорок.
За крепкий коммунальный кипяток.
За хриплый крик в магнитофонных лапах.
За братство ощетиненное слабых.
За то. что лес огромен и жесток.
Спасибо, что держали на руках
До разума… Спасибо, что успели
до золотой рождественской метели.
до книксена в хрустальных каблуках.
…За транспортную драповую тьму,
За топи под асфальтовою стланью,
За то, что я на выдохе пойму.
Как Родина уходит в подсознанье,
как сызмальства скрежещут — вдалеке
от оперного трезвого трезвучья –
на древнем рукопашном языке
кириллицы растерзанные крючья…
.
.

***

Этот скверик гражданского типа—
свежестриженный, светлый, сквозной —
весь от кинотеатра до тира
подчиненный идее одной,
этот, с огнеупорной конторой,
этот липовый маршевый путь,
выводящий к фонтану, который
никому не удастся заткнуть.
Детский, старческий, но голосами
одинаковый — движется вспять…
Этот скверик с двойными часами,
под которыми нечего ждать,—
проживет, на тебя не рассчитан:
глядя в землю, сужая круги,
ты не видишь, как ищет защиты
здесь, под лавкой, нога у ноги,
как дает, поглощает и дарит
этот скудный наследственный свет —
пыльный велик, помятый сандалик,
тапок тромбофлебитный вельвет.
.
.

СОСЕДКА

Страшнее всех на здешнем этаже…
Дворяночка, державшая под стражей
полгорода. Как ложечка фраже
ущербная, живущая продажей
трофеев, мемуаров и даров,
в ладах с любым правописаньем новым.
«Вы жертвою…» с «Расстрелом юнкеров»
смешавшая. Тургенева – с Треневым,

былиночка , перекати-зола –
в английской школе, лингафонном зале
она уроки мужества вела.
А прочее – соседи досказали.

…А я закреплена была за ней
с брезгливым прилежаньем доброволки
выпытывать частушку пострашней.
раскладывать хрустальные осколки.

Как наблюдатель Красного креста.
ведущий счет простреленным рубахам, –
по недосмотру Божьему чиста,
не пытана ни голодом, ни страхом.

Как будто бы – уже не позовут
и не меня водила строем школа
в заезжий ТЮЗ, где пляшет ундервуд,
выплевывая гильзы протокола.

Не я писала рапорты… не я
для вышеупомянутого зала
гвоздички из багрового тряпья
по старым трафаретам оформляла.

.
.

ДЕНЬ ПОБЕДЫ

Завуч лодочки скинет, залезет на стул,
перед хором бедовым тряхнет крепдешином:
кто отстал-запропал, кто сошёл-затонул
от начала начал по дороге к вершинам –

всем-всем-всем – коммунальное «за упокой»
на последнем подъёме в преддверии рая.
Без охулки лихой. Без ухмылки кривой.
Под единственный праздник – Девятое мая.

Эта старая школа и вправду семья.
Пахнет «Красной Москвой», пирогами с калиной:
– Дорогая моя… Золотая моя… –
Так и есть, и линейка не кажется длинной.

И на площадь Борьбы открывается вид,
И не чудятся там божедомские гости.
И скрипит баскетбольный обшарпанный щит
На раскатанном в крошку церковном погосте.

Сизари в Камергерском ширяются всласть.
С Юго-Запада воет парижская вьюга.
Да до нас не дойдёт. Мы – Сущёвская часть,
Перелётные плачи – не нашего круга.

Мы-то здесь типографской геранью взросли,
разбирали по краю мажорную прошву,
и из Рура кроссовки уже привезли,
и еще не печёт сквозь литую подошву,

и ни нянечка Катя, ни завуч, ни я,
ни кружок боевых довоенных традиций…
– Дорогая моя… Золотая моя…
И врагу… И врагу никогда не добиться…

конец 1980-х

.

АНАПЕСТЫ

. . . . . . . через поле идучи
. . . . . . . . . . . . . песня

Светофорным сиропом сыта,
дотлевающим фильтром согрета, –
кем присмотрена, чем занята
достоевская школьница эта?
я ль бреду по февральскому льду,
по высокому списку ответов,
вдоль луженого «Слава труды!»,
мимо выставки мега-макетов?

Я ли… или – иную Москву
вижу девочкой, посередине
прибирающей по лоскутку
в привокзальной больной пестрядине:
на юру, на пиру, где уста
искорёжил некрашеный щёлок –
лепота, бормота, нищета,
полиглоточный щебет кошёлок,
подъязычная темень любви,
лже-ампир, самоварная смальта –
да разъятые раны Твои
под запёкшейся коркой асфальта…

То ли хаос хрипит мировой,
сотрясая жилые отсеки,
то ли я со своей курсовой
выбираюсь из библиотеки
в интерпретационный простор,
в темень тысячеокого мифа,
по кварталам крестовых сестёр –
к топографии страшного мира.

…Лихо утречком строить и месть.
Страшно к ночи домой добираться.
Новый град, кочевая комедь,
крупноблочный развал декораций,
рай, раёк, образцовый приют –
расскажи, на которую пробу
там чугунные чуни куют,
катят яблочком по чернотропу7

От конечной – на дальний костёр:
отрицали его, отрясали, –
наварил беспризорный котёл,
накатал – от Твери до Рязани
чисто поле, где каждый – один
доходил без звезды и подсказки
от клеёнчатой бирки родин
до железезобетонной развязки,
где в беспамятстве, под выходной
полыхают жилые задворки…

Кто идёт неотступно за мной
через пойму реки Лихоборки?

Отче, примешь, какими застал?
Мир размыкан, расплёван, раскраден!
Где мы? Что мы? …Панельный квартал.
Ветер. Впалые стёкла окраин.
Вербный саженец возле дверей,
тонконогий застенчивый стоик,
повивальный брезент пустырей,
озимь выселок и новостроек,
та, которой пришлось-удалось
встать по щебню, залоги растепля…
Свет ненастный, воронье «небось».
Тлен зерна и терпение стебля.

конец 1980-х
.
.

ДВА СТИХОТВОРЕНИЯ ДЕВЯТИКЛАССНИЦЫ
СЕРАФИМЫ БУЛАВКО

ПО СЕКРЕТУ ЕКАТЕРИНЕ ГОРБОВСКОЙ

Я гадала. Вышли крести.
Неожиданные вести.
Мол, хозяева в отъезде,
Осчастливили ключом
Я лежу на новом месте…
Ну, приснись жених невесте.
А мужик, который в ванной, –
Абсолютно ни при чем!

УТОЧНЯЯ ПУШКИНА

Ты помнишь чудное мгновенье?
Перед тобой явилась я…
Не мимолётное виденье –
Потенциальная семья.

конец 1980-х

 

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s

Информация

This entry was posted on 28.10.2017 by in Поэты, Uncategorized.

Навигация

Рубрики

%d такие блоггеры, как: