несториана/nestoriana

древнерусские и др. новости от Андрея Чернова

Олег ХЛЕБНИКОВ. УЛИЦА ПАВЛЕНКО

поэма

. . . . . . . . Прости меня, прости, прости, я виноват;
. . . . . . . . Я в маскарад втесался пестрый…

. . . . . . . . . . . . С.Липкин. ВЯЧЕСЛАВУ. ЖИЗНЬ ПЕРЕДЕЛКИНСКАЯ

%d0%be%d0%bb%d0%b5%d0%b3-%d1%85%d0%bb%d0%b5%d0%b1%d0%bd%d0%b8%d0%ba%d0%be%d0%b2-%d1%87%d0%b1-%d1%84%d1%80%d0%b0%d0%b3%d0%bc%d0%b5%d0%bd%d1%82 Олег Хлебников. Фото А. Ч.

.
.
* * *

Сей колхоз устроил Сталин по леоновской наводке.
Показатели блистали в каждой сводке.

Своевременных романов были высоки удои.
Беспегасных графоманов взяли в долю,

в пастухи определили, колокольцами снабдили —
дили-дили — дили-дили… А по ком они звонили?

А по всем — от звезд столичных и до самых до окраин.
Шел в колхоз единоличник, и в усы бабачил Каин.

Сам определял — на племя или на убой барашка.
Беспробудно пил все время председатель Алексашка.

А потом Хрущов колхозу отдавал распоряженья,
сколько и куда навозу выливать без промедленья.

Перевылили маленько в огороде Пастернака,
что на улице Павленко — возле поля и оврага.

Там теперь музей за это. Впрочем — с каждым днем ветшает
и, в отличье от поэта, вечностью не утешает.

Как и все это селенье на окраине вселенной,
с новорусским привнесеньем, с полусонным населеньем.

Часть I

1

Посреди вечерней тьмы густой
только храм светился золотой
да еще кабак сверкал бриллиантом,
да собаки лаяли дискантом
между сей обителью и той.

Все, что хочешь, — лучше, чем ничто.
Тьма над головой и под пальто.
Тьма везде — в любом приделе храма,
В шуточках гуляющего хама,
в мертвецах, играющих в лото.

С ними я до одури играл,
числа выкликал и заклинал —
не вытягивалось “девяносто”.
Свечи из нетлеющего воска
продлевают жизни карнавал.

Слышал, в позапрошлом феврале
так мело, мело по всей земле,
словно снегу не дано предела.
Но свеча твоя не догорела —
и не на столе, а в алтаре.

А на даче сорок лет не спят.
Рядом бродит сын твой — староват
стал сынок, завел за спину руки… —
по тропе твоей любви и муки,
там, где днем туристы гомонят.

Он заходит в полночь в кабинет
твой просторный, где и книжек нет —
стол да плащ, кушетка, кресло, кепка,
сапоги, сработанные крепко…
Он — твой грэевский автопортрет.

Надевает плащ — велик слегка.
Обувает оба сапога —
оба впору. И несут, как в сказке,
к озеру в резном багете ряски
с ивой, не отплакавшей пока.

Ива деревенская одна
там осталась, где жила она,
милая красавица-полячка,
жизни уплывающей подачка
и твоя последняя вина.

Мы с тобою, праведник Борис,
не во времени пересеклись —
только в этом выпавшем пространстве,
где летят деревья в жажде странствий
по небу, пролившемуся ввысь.

И в соседстве со свечой твоей
я поставлю свечку поскромней
за другого грешника Бориса.
И опять тревожно и капризно
от нее взовьется рой теней.

Как же он гудит над головой! —
этот рой: “…Труба, трубы, трубой…
Вот и лето… Лета, Лорелея…
Я, я, я… А строю на песке я…
И не все ль равно в какой пивной?..”

Посреди вселенской тьмы густой.

2

…Ну а эту свечку я поставлю
за Арсения,
за него молиться стану
во спасение,

за его письмовник-подорожник
посеребренный,
за пустующий треножник
неколеблемый.

За Давида помолюсь — за царствие
небесное:
хоть пображничают в братстве
по-над бездною.

За Владимира, Булата, Валентина, Юрия,
Иосифа —
дай им всем лозу лазури,
чтобы досыта.

Вот свеча за Александра —
где за здравие? —
чтобы все его досады
нас оставили,

чтобы спала пелена с библейских
глаз его —
злые брызги волн летейских
встретить ласково.

За Андрея, Беллу, Женю,
Юлия, Евгения.
Подари им, как блаженным,
дни забвения,

славу, крепкую на вид,
да шоколад еще…
И пройду, из храма выйдя,
мимо кладбища.

3

Приемный покой при погосте.
Но мы здесь не гости — бросьте! —
шеренга смертельно больных:
слепые, глухие, в коросте
обид — и не сыщешь иных.

И все мы болтаем без толку,
чтоб только не зубы на полку,
чтоб раньше других не уснуть —
под стук поездов, без умолку
считающих пройденный путь

туда и обратно… Лишь это
за сельским кладбищем поэта.
Иного никто не нашел.
Да речка, но даже не Лета,
журча, размывает подзол.

Часть II

1

Серебрится снежная дорожка —
ты жива еще, моя сторожка,
жив и я. И скоро Новый год.
Кто ко мне с подарочком придет,
постучит в морозное окошко?

Чтоб попасть на этот карнавал,
в очередь за смертью я стоял,
ты освободилась — достоялся.
И теперь вдвоем с тобой остался.
Жду гостей, которых нагадал.

…Во главе стола садись, Иосиф.
Ты здесь жил, свое болото бросив,
чтоб согреться здесь, в кругу друзей,
но для избранной судьбы своей
среди трех не затеряться сосен.

И не торопись. До Рождества
на свои вернешься острова —
хоть Венеции, хоть Ленинбурга…
Был и я в Венециях. Как урка,
на вокзалах ночевал. Едва

от карабинеров сделал ноги…
Вот послушай, сочинил эклоги…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Ну и как тебе?.. Да это что!
Я не то могу… Зачем пальто
недеваешь?.. Ладно, я не буду…
Ты меня еще не знаешь, груду
понаписанного… Но зато —

делим угол… Кто-то в дверь стучится?
Показалось… Может быть, лисица…
Да, представь, у нас с тобою здесь
нынче даже чернобурки есть!
Скоро может и не то явиться…

Ты вскочил в вагон в последний миг.
Был у нас и, в общем, ученик.
Ты о нем писал, я делал ставку…
Чтобы не спиваться, курит травку.
Но никто из нетей не возник

попрямей. Все роют под тебя.
Лучше бы ходили под себя,
от стихов чернилами шибает,
как и у тебя порой бывает…
Да куда же ты?.. Ведь я любя!..

Я-то сам над рифмами корпя…
(Исчезает.)

2

…Так же вдруг исчезла ты —
та, какой была когда-то:
персиянка из Орды
и Эсфирь из Халифата.

Я возил тебя сюда,
окунал в купели грязной
деревенского пруда,
окольцованного ряской.

А потом уже водил
к Жене, к Белле и к Булату —
в круг расчисленных светил…
Ты была не виновата

ни в тщеславии моем —
молодом, смешном, напрасном,
и не в том, что мы вдвоем
веществом взрывоопасным

оказались. Я корил
лишь себя… И неумело
Женя нас с тобой мирил,
заговаривала Белла

и Петрович оробело
мне в стакан водяру лил…

3

Новый свет сейчас — почти, как Тот,
снова — Тот, как будто нынче год
пятьдесят — какой? — гляжу с пригорка:
далеко отсюда до Нью-Йорка,
даже литерный до довезет.

На земле вокзалы хороши —
там дают согреться за гроши
на полах — ах, жарь, гитара, жарко!
Ничего-то мне уже не жалко,
кроме моей маленькой души.

Только ей и выпадет летать…
Значит не увидимся, видать?
Прилетайте, я заначил водку.
И пока не заменил проводку,
буду, как сосед, со свечкой ждать.

…У платформы он меня встречал.
Интересовался невзначай
жизнью всей. Упрямо заикался,
точно Моисей. Я зарекался
верить. И бестрепетно сличал

правду с вымыслом. А он — вещал.
В биллиардной мы гоняли чай
до рассвета. Что ему мальчишка
с неумелой самой первой книжкой?
Но подвоха я не замечал.

Да его и не было, подвоха, —
он меня читать учил. Неплохо
научил. А с Сартром и Пеле
не знакомил. И к своей игре
пристрастить не смел, почуяв лоха…

Догорает свечка на столе…

4

Мне в стакан водяру лил…
Ты на все это глядела
из нездешнего предела,
где лазурь и трепет крыл.

Но потом спускалась вниз
и прощала чуть устало.
А бывало на карниз
я ступал, чтоб только стала

ты поближе… Не упал.
Жив-здоров и вам желаю…
Так и жили, проживая
свой начальный капитал.

И теперь осталось нам
так, на донышке немножко.
…Только лес по сторонам —
призрачный. В лесу — сторожка.

Что я здесь — не знаю сам —
сторожу возле окошка?

5

Догорает свечка на столе,
золотит узоры на стекле.
Ты такое видел в Оклахоме?
Гоу хоум, Женя, гоу хоум! —
нет земли чудесней на земле.

Опаздаешь — спросят: ты, мол, чей
и каковской веры?.. Гуд? О-кей?
Побойчей давай! У нас — ну очень! —
Мочим эври дэй кого захочем.
А гаранта дергает лакей.

Кстати, паренек из этих мест,
из детей кухарки — вот-те крест! —
санаторской. Мальчик, с детства знавший,
что почем… Такому тройкой нашей
порулить ни в жисть не надоест.

Ну а ты — горлан, главарь, аги-
татор, не какой-нибудь Айги.
Приезжай — подставь державной ноше
свой хребет! Поэт в России больше
не поэт, — не напрягай мозги

подрифмовкой… Вот твое окно.
Сколько лет оно темным-темно.
Опадают белые деревья.
А собаки лают, как в деревне
по ночам у нас заведено.

Мы с тобой встречали Новый год.
Красовалась елка у ворот…
Ты такую видел в Оклахоме?
Гоу хоум, Женя, гоу хоум!
…И какой-то был еще народ

закордонный. Ты толкал доклад
о России. Дезик и Булат
были живы, Юра и Володя,
и мечты о девственной свободе…
Ты был истово молодцеват.

89-й? Что-то вроде.
Цифры те же — в зеркало глядят.
Но пустоты завелись в природе.

Часть III

1

Сторожу возле окошка,
вдруг еще приедешь ты.
Все же Новый год. Кранты
веку — нашему немножко:

на две трети жизни всей
минимум… А дальше — старость?
До нее еще осталось
сколько-то — приди скорей!

Что-то нам еще судьба
приготовила такое…
Льется музыка рекою —
в санатории гульба.

Там сейчас танцуют под
куртуазные напевы
куртизанящие девы
и окрестный обормот.

Нынче время их. И пусть
не придешь ты в темный лес мой —
коньяком согрею грусть
и слезами обольюсь
не над вымыслом — над бездной.

2

Коньяком меня вспоили двое —
многолетней выдержки, таким,
что и по сегодня от него я
протрезветь не смог и волком вою
по застольям этим дорогим.

Был один из бывших гимназистов,
провороненный аристократ.
Голосом чернено-серебристым
говорил стихи. Пускай со свистом
самолеты к Внукову летят,

пусть в беседку залетает кто-то —
чтенья ни на миг не прерывал.
…Помню май высокого полета
певчих птиц. Цветенье небосвода,
Яблонь и сирени карнавал.

И овечки между белых вишен.
Я от станции на встречу шел
с ним. И был мне каждой клеткой слышен
каждый лепесток. И чище, выше
были притязанья альвиол,

чем сейчас… Старорежимен, строен,
возле озера протез снимал
и бросался в воду, плавал кролем…
Лишь в последний раз меня расстроил —
не узнал сначала. Но достал
коньяку. Налил мне — и не пролил.

…Был другой из мальчиков ифлийских,
из солдатиков сороковых,
роковых. Тревожился за близких.
Созывал друзей. И в этих списках
числился и я из молодых.

С дагестанским золотом в бокале
достигали мы иных вершин.
А на кухне выпивала Галя…
Боже мой! Как эти зимы звали
В Болдино, в Россию, в карантин!

Ткалась бесконечная беседа
И в свое вплетала полотно
друга-стихотворца и соседа,
друга-богоборца и аскета,
друга и литературоведа
из Парижа… Ночь глядит в окно.
Нету вас — и все заметено.

А еще мы позовем Булата.
А Булат Фазиля позовет.
Старший брат Иосифа без брата
сам придет… Ведь это нам, ребята,
будет грандиозный Новый год!

3

Два десятка моих собеседников в небытии,
или где там еще…
Говорю лишь с Тобой, но ответы нелепы Твои:
хорошо, хорошо.

Свет и тьма удались — хорошо, и земля, и вода,
и такие вот мы,
кто поверил: не деться со света уже никуда —
и в объятиях тьмы.

Ну а кто не поверил, сомненья не в пользу него,
но опять хорошо:
сомневаться осталось любому всего-ничего.
Или — что там еще?

4

Будет грандиозный Новый год.
Каждый гость с подарочком придет.
Примет всех тщедушная сторожка.
Серебрится снежная дорожка.
В инее оконный переплет.

В санаторском баре пир горой.
Но у нас-то карнавал другой
и компания повеселее.
Вон по той березовой аллее
Бабеля уводят на убой.

Пережив поэта, Дама Пик
избавляется от всех улик
вкупе с компроматом оболочки,
и сосед Фадеев ставит точку
пулей в лоб. А на бумаге — пшик.

Занимает дом его братва.
И опять гульба, пальба. Груба
жизнь. И на свиданье с музой сельской
под шумок сбегает Вознесенский
из стиха выдавливать раба

и бубнит: раба, раба, раба, раба,
раба, ра, бара, барабан!
Драматург Шатров позвал цыган
и банкует.
Куровод Егор на лис капкан
маракует.

Рыжий бродит возле ручейка,
где плывет летейская тоска
к берегам Невы, Гудзона, Сены…
Скачет на одной ноге Арсений
к бане с полным тазом кипятка.

Дезик, коньячком печаль залив,
не найдет дорогу на Залив.
Прячется Исаич в огороде
Пастернака. И зовет к свободе
простенький булатовский мотив.

Кинокритик В. хоругвь несет,
Новообращенный наш народ
Слушает Олесину осанну,
и Алексий за углом — братану
кровь Христову пробовать дает.

Юрий К. и Юрий Д. бредут
обменяться новостями. Тут
спиритизмом пахнет. Спиртом — тоже.
И уже Нечаев корчит рожи.
Ильичу на блюдечке несут
черного чайку… Избави, Боже!

Длится у Петровича игра
не на жизнь, а на смерть. От шара
все зависит… Отвернулся Женя…
Лишь Чуковский счастлив совершенно:
Блок к нему зашел, и детвора
в хороводе елок у костра.

ПОСТ СКРИПТУМ

В хороводе елок у костра
провожать-встречать и нам пора
баржи расходящихся столетий.
Сказочник сказал: 2003-й! —
и заклятье кончится… Ура!
Новый век на кончике пера.
И мы все в обнимку на портрете.

Пост Пост Скриптум. Будем же, как дети,
петь и веселиться до утра!
Посреди вселенской тьмы густой
до воскресной зорьки золотой.

ноябрь 1998

Advertisements

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

Information

This entry was posted on 15.01.2017 by in Поэты, Хроники изнаночного времени.

Навигация

Рубрики

%d такие блоггеры, как: