несториана/nestoriana

древнерусские и др. новости от Андрея Чернова

Лидия Чернова. ПРАКТИКА (рассказ)

мама май 1949

Лидия Чернова на набережной Невы перед своим акушерским училищем. А если фото увеличить, то на заднем плане, слева, Медный всадник. Май 1949

Ее сопровождал дождь, и от этого она казалась еще более одинокой. Это был мелкий и нудный коренной ленинградский дождик. Седым бисером он расшил темно-синее, изрядно поношенное девочкино пальто. Пальто не сходилось в талии и было застегнуто на верхние и одну нижнюю пуговицу. Из-под него, напоминая дольку апельсина, выглядывал оранжевый халат. В приемном отделении, откинувшись на спинку больничного диванчика, чего-то ждали мужчина и женщина.

Диванчик был похож на скамейку в парке. Мужчина сочувственно посмотрел на оранжевый разрез.

Девочка торопливо подошла к столу и, поставив на самый край хозяйственную сумку, заслонила ею живот. Сестра приемного отделения прервала запись, но заметив баночку с вареньем, выглядывающую из переполненной сумки, и убедившись в отсутствии сопровождающего, сказала:

– Передачи за углом, налево.

– Мне не передачу. Мне к вам надо.

Медицинская сестра, оглядев ее фигуру, кивнула в сторону диванчика и предложила присесть. И снова принялась что-то писать.

Мужчина галантно посторонился, но женщина сесть не решилась, только лишь поставила сумку на подлокотник диванчика.

Всё это я, впервые переступившая порог родильного дома и стоявшая сторонке, наблюдала с большим интересом. У меня здесь, надо сказать, были совсем другие цели. Я была студентка медицинского училища, перед окончанием которого учащимся надлежало принять сорок родов совместно с врачом или акушеркой, чтобы получить право самостоятельно помогать младенцам появляться на свет. В данный момент я ждала, когда мне выдадут халат.

Мне было девятнадцать. В терапевтической больнице я уже прошла практику, но хвори больных не примеряла на себя. Девичий возраст блокировал думы о болезнях. А то, что предстояло увидеть сейчас впервые, меня волновало и малость страшило. Я думала, что рано или поздно судьба приведет и меня в такой же приемный покой, а сейчас я увижу свое будущее. Когда мне было пятнадцать (а я очень любила маленьких детей), то однажды записала в своем дневнике: «Замуж я не пойду, а возьму из детского дома ребеночка и буду его любить и воспитывать». Но детство улетучилось, и теперь я не прочь была выйти замуж. Если, конечно, случится любовь.

Но причем здесь моя будущая любовь? Вот ведь как бывает. Потянула одеяло на себя, и рассыпается рассказ, как оброненная ампула с лекарством. А кто тогда напишет о той, что стоит сейчас в приемном покое на обочине моих воспоминаний?

Так что же все-таки там происходит?..

Из коридора въехала каталка, за ней появилась нянечка. На отсутствовавшей талии ее белый халат был подпоясан марлевым бинтом. В руке она держала тапочки.

Переобувайся, милая, да поедем скорей, пока не опоздали, – сказала нянечка, обратившись к тихо охающей на диванчике женщине.

Мужчина наклонился и стал снимать с жены туфли. Потом поцеловал ее и ласково сказал, как мне показалось, нелепость:

– Не волнуйся, Верочка, я все время буду рядом, – и уточнил, – на улице.

Он помог жене взобраться на каталку и проводил взглядом увозивший его Веру больничный экипаж.

Девочка с хозяйственной сумкой, прислонившись к стене, с безучастным видом продолжала стоять. Но сейчас, глядя в прошлое и уже зная, что в ближайшие часы произойдет с будущей мамой, мне кажется, я имею право предположить о чем она подумала, увидев нянечку:

– Совсем, как снежная баба.

На эту мысль наводила полная фигура санитарки, бинтом делившая ее на два белоснежных кома, из которых нижний был намного шире, И женщине вдруг вспомнился заснеженный двор и пушистый густо падающий снег. Она шла под руку с самым близким ей человеком и думала, как сказать ему о самом главном, что произошло в ее жизни. Уходили недели, а об этом знала только она одна. Вдруг слова пришли сами. Очень естественные, как ей показалось, слова:

– Ты любишь лепить снежную бабу?

Он улыбнулся, и она приняла это за утвердительный ответ.

– Это хорошо. Это очень замечательно прошептала она и закружилась в вальсе, плавно взмахивая руками. Потом, остановившись и приблизившись к его лицу, сообщила:

– Ты знаешь, тебе скоро придется лепить снежных баб.

– Зачем? – удивился он и даже отстранился от нее, дабы лучше рассмотреть, что с ней происходит.

А она, как ни в чем не бывало, весело продолжала:

– Как это зачем? Ведь дети, когда немножко подрастут, очень любят лепить снежных баб, – и, видя, что он растерянно молчит, добавила,– или дедов морозов. И наш тоже будет любить…

Ее воспоминания перебил голос сестры:

– Оставьте сумку и подойдите к столу. Как Ваша фамилия? У вас схватки?

– Я не знаю.

– Как так не знаете?

– Наверное да. Может я рано пришла, но я боялась, что мне потом будет не дойти. Я очень боялась. Вот здесь (указала она на сумку) одеяльце, пеленка, распашонка. Я все принесла.

– Вы не волнуйтесь и снимите пальто. Вас посмотрит доктор и разберется: рано или поздно, – и тут же поправилась, – или вовремя. Тетя Даша, тапочки нужны, и позови дежурного врача.

Как пощечина звонко шлепнулись о кафельный пол тапочки. Снежная баба, взглянув с любопытством и сочувствием на будущую маму и решив, что ее можно называть на «ты», вздохнула:

– Как зовут-то тебя?

– Галя.

– Ну пойдем, мама Галя, к доктору. Вот сюда, – указала она на дверь в начале коридора, – сумку-то оставь. Ее вместе с твоей одеждой в камеру хранения сдам, а варенье у сестры хозяйки оставлю. После родов возьмешь

В это время, я, получив халат, старалась закрепить под белой косынкой свои непокорные косы. Затем, по длинному, как туннель, полутемному коридору, следовала за каталкой, над которой возвышался Галин живот.

В палате лежали роженицы. И потому палата называлась в родильной. Она была огромной. И рожениц в ней много. Одна из них громко и безудержно призывала на помощь маму.

Акушерка вразумляла ее, как мне показалось с юмором, но несколько грубовато:

– Мамочка, возьмите себя в руки. Выполняйте мои указания. Иначе Вам не хватит силы родить. Мама тут не поможет. Когда тебя по животику гладили, небось, маму не звала.

Еще на одной из кроватей женщина с обнаженным животом и согнутыми в коленях ногами, неистово мотая головой из стороны в сторону, вперемешку со схватками почем зря ругала мужа, выделяя каждое слово короткой паузой:

– Ну… Колька… чтобы я… ой… тебе… еще ой, когда-а-а…

Акушерка ласково ее уговаривала:

– Мамочка, вы мужу потом дома перцу зададите, а сейчас давайте спокойно рожать. Вы забыли зачем к нам пришли?

Женщина кивком головы соглашалась, но с новой, все нарастающей схваткой ее благие намерения вмиг улетучивались.

Обезболивание препаратами тогда еще не применялось. Заменяли его психотерапией. Роженица должна была отвлекаться от боли надавливанием и массажем определенной точки на крыльях подвздошной кости. Мало кому такое самовнушение удавалось.

Еще в те давние времена, а это был 1949 год, по чьей-то системе проводился такой эксперимент: на последней стадии родов, при начавшихся потугах, под поясницу роженицы подкладывали доску, обтянутую мягкой (но не очень) клеенкой. Это, якобы, облегчало новорожденному продвижение и появление на Божий свет. Дело в том, что наше акушерско-фельдшерское училище было при Центральном институте акушерства и гинекологии Академии медицинских наук СССР, поэтому в институте проводились научные эксперименты «в помощь будущим мамам». Что я в данный момент и наблюдала. Но, видимо, эксперимент «доска под поясницу» не оправдал себя, и эту пытку через какое-то время отменили.

Мое сострадание привлекла женщина с черными, как смоль, туго заплетенными косичками, змеившимися по груди. Струйки пота избороздили ее лицо. Она полусидела, откинувшись на подставленные за спину руки, не требуя к себе внимания. Запрокинув голову к высокому потолку, женщина самозабвенно и даже торжественно повторяла фразу из трех слов, после которых мне, несмотря на полушок от сильных впечатлений происходящего, всё же стало смешно. Я даже фыркнула. И тут же оглянулась, не заметил ли кто? Я и сама вправе была бы себе сказать: «Девушка, не ошиблись ли вы в выборе специальности?»

Пристыженная внутренним голосом, я подошла к ее кровати с намерением чем-либо помочь, но женщина не обращала на меня внимания. Она обращалась с молитвой к своим богам, один из них был уже на том, а другой – еще на этом свете. С ее губ срывались и все повторялись невообразимые в данной ситуации имена:

– Ленин-Сталин, помогите! Ленин-Сталин, помогите…

Она потом так и родила без единого крика.

Вспомнив о Гале, я стала всматриваться в лица, но не могла ее найти. И тут увидела, что одной из рожениц оказывают повышенное внимание. Ждут заведующего отделением. У дежурного врача, это женщина, в руках медицинская карта. Между фамилией и отчеством имя Галина. Присмотревшись, я узнала Галю. Она тоже, как заводная, повторяла одну и ту же фразу, но не молитву, а вопрос:

– Может быть, вы ошиблись? Может, ошиблись?

Акушерка заметила консультанта и предупредила врача:

– Гранат идет. Хорошо, что он еще не успел уехать.

Доктор Гранат вымыл руки и подошел к нам. Протянув ему медкарту, врач сказала:

– Я предполагаю, что здесь двойня.

Примолкнувшая было Галина, обращаясь уже к доктору Гранату, снова с жаром принялась доказывать, что этого не может быть. Она была настойчиво грубовата. Куда только делась ее былая застенчивость. У нее не было выбора. Она должна была выжить в этом жестоком по отношению к ней мире и потому продолжала настаивать на своем. Послушав ее, можно было подумать, что с ее родным ребенком ей в придачу навязывают чужого. А ей и свой-то, видимо, был не в радость. И она настойчиво продолжала доказывать невозможность появления второго ребенка и просила войти в ее положение:

– Я не могу иметь двоих детей. Не хочу двоих! Что я буду с ними делать? Я же в общежитии от фабрики живу и мужа-то у меня н-е-т-уу…

И вдруг слов¬но спохватившись и успокоившись говорит, как бы сама себе:

– И одежду-то я только для одного принесла, – и еще тише, – только для одного.

Доктор Гранат прослушал сердцебиение плода и, прижимая стетоскоп к стенке Галиного живота, спросил:

– В женскую консультацию вы когда последний раз ходили?

– Я… не ходила… – уже виновато призналась Галя.

Доктор снова наклонился над ней и тщательно прощупал живот. Потом, обращаясь к врачу, уверенно, как приговор, вынес свою подтверждение:

– Да. Здесь просматриваются три крупные части.

Галина, услышав слово «три», неосторожно при ней оброненное, впадает в панику и пускается в рев. Я пытаюсь ее успокоить и объяснить:

– Не волнуйтесь. Ребеночка у Вас только два. Но у каждого – две крупные части: головка и ягодички. Всего значит четыре, но одна часть в утробе матери заслоняется одним из плодов и не прощупывается.

От моего сбивчивого рассказа и медицинских терминов, совсем заморочивших ей голову, Галя замолкает и закрывает глаза. Доктор Гранат еще раз склоняется над ней, и, послушав уже ее сердце, уходит. Дежурный врач, оставив с роженицей акушерку, поспешила ему вдогонку и, остановив его, что-то взволнованно говорит. Вскоре она приводит еще одного доктора. Это был ее муж. Потом за время нашей практики мы узнали его, как очень хорошего специалиста при осложненных родах. Это был, как говорится, доктор от Бога. Ему не вменялось заниматься со студентками, но он все же во время своего суточного дежурства, когда в «родилке» (это акушерский жаргон) наблюдался простой, призывал нас на импровизированные лекции. Он говорил так:

– Коллеги, приходите сейчас в ординаторскую. Вы на макете попробуете произвести «поворот на ножку». На роженице практиковаться нежелательно и опасно.

Приглашение доктора на свои лекции всегда было ненавязчивым. Притом он не разделял студентов по рангам, зная, что принимать роды в глуши широких просторов нашей родины, в основном, приходится простым акушеркам. А то и повивальным бабкам.

Здесь следует немного отвлечься в сторону «поворота на ножку». Это прием, исправляющий неверное – косое или поперечное – положение плода. И если ребеночка не привести в продольное положение, произойдет трагедия, в лучшем случае – понадобится операция.

На этих лекциях уважаемый доктор многим из нас затуманил голову, потому что был красив, как Аполлон, строен и интеллигентен. Но и жена его была удивительно хороша. Беда их, видимо, была в том, что не могли они родить. Наверное, этот приговор был окончательным, потому что решили они взять у Гали одного новорожденного, и она с радостью согласилась. Я, по прошествии более пятидесяти лет, забыла имена этой пары. Мне грустно оставить их на этих страницах безымянными, но не могу перешагнуть черту и дать им вымышленные имена.

А что же происходит в родильной палате? Там все идет своим чередом, но Галя пока еще рожать не спешит. Врач, когда муж ее ушел из палаты, а она осталась принимать роды, спросила:

– Какого ребеночка Вы мне отдадите: первого или второго? Галя, не задумываясь, пообещала первого, словно боясь, что приемная мать передумает взять второго ребенка. На том они и порешили. Добавив: «Я пойду подготовлю документы, а когда у вас начнутся частые схватки, меня позовут», – врач ушла.

Ко мне подошла акушерка и сказала:

– При этих родах будешь помогать.

К ночи схватки у Гали участились, но она, успокоившись, вела себя по деловому и выполняла все мои наставления по обезболиванию, усердно надавливая на описанные выше «точки». Во время схваток я просила ее потерпеть еще немножко и гладила по голове, как малого ребенка. Меня пронизывало чувство жалости. Это с годами работы жалость притупляется и вырабатывается некоторый автоматизм.

Подошло время, и я пошла за врачом. Они с мужем сидели за столом в ординаторской. Перед ними лежал лист с несколькими строчками об усыновлении младенца. Оба молчали.

Придя в палату, тщательно, как и положено, вымыв по локоть руки и надев стерильные перчатки, врач стала принимать роды. Первым на свет появился мальчик. Еще не перерезав пуповину, врач обратилась к матери новорожденного о вопросом:

– Родился мальчик. Он теперь мой?

Услышав первый вскрик сына и заглядывая себе в ноги, тщетно пытаясь разглядеть младенца, Галя вдруг неожиданно для всех сказала:

– Нет, пусть вашим будет второй.

Отделив младенца от матери, акушерка занялась малышом, а врач стала ждать начала рождения следующего.

Акушерка на приподнятых вверх руках показала Гале ее сына, заливающегося здоровым, громким плачем и сказала:

– Мальчик доношенный, с хорошим весом.

Затем понесла его обмывать, взвешивать и пеленать.

Минут через пятнадцать все повторилось: роды, мальчик, крик новорожденного, отказ отдать ребенка.

– Не могу отдать, простите. Почему-то не могу. Простите.

Эти слова были последним ударом, нанесенным несостоявшейся матери. Не поднимая головы, стащив с рук резиновые перчатки и бросив их в ван¬ночку, врач пошла прочь из палаты.

Еще перед рождением второго ребенка акушерка, словно ожидая такого поворота событий, велела мне подготовиться к приему младенца после его рождения. Перерезая пуповину, я в душе радовалась, что мать и дети не разлучились, но было жаль и врача. В раскрытые двери я увидела, как два доктора – муж и жена под руку медленно шли по слабо освещенному коридору. Их сверхурочное дежурство сегодня закончилось. Надежды стать родителями не оправдались.

Персонал из других отделений, узнав историю рождения двойни, приходил посмотреть на маму и сыновей. Пришел в приподнятом настроении и доктор Гранат:

– Мы директору вашей фабрики сообщим и попросим о помощи. И насчет жилья тоже.

– Мне бы во что второго завернуть.

– Приданое твоим сыновьям будет, не волнуйся, – потом улыбнулся, – мы и мужа тебе найдем, если хочешь.

Галя поняла шутку и усмехнулась. Распорядившись напоить ее крепким сладким чаем, доктор Гранат ушел.

Через некоторое время, когда плацента отошла, убедившись, что Гале не нужна медицинская помощь, ее, переодев в свежую рубашку, повезли в послеродовое отделение, а малышей в голубых, полинявших от стерилизаций одеяльцах – в детское.

Мое дежурство тоже подходило к концу.

На улице о вчерашнем моросящем дожде напоминали только влажный, потемневший от сырости асфальт и спокойные, как зеркальце, лужи. Спать не хотелось – свежее раннее утро отгоняло сон. Я не стала ждать трамвая, а пошла в свою Гавань на Наличную улицу по набережной Невы, затем по Большому проспекту Васильевского острова мимо родильного дома имени Видемана, где я родилась. Я еще не знала, что скоро меня направят работать именно сюда. Шла и мне даже в голову не пришло взглянуть на другую сторону проспекта, где расположено Военно-морское училище имени Фрунзе. Потому что никак не предполагала, что в недалеком будущем стану женой офицера (а в прошлом и курсанта) этого старинного заведения, и у нас тоже родятся два сына, только с промежутком два года и восемь месяцев.

Возвращаюсь в ту, где я иду с первого дежурства в родильном доме. Закончилась война, и на свет стали появляться дети мирного времени. Многие будут входить в наш многоликий мир через мои руки. В моих руках они сделают первый вдох, прежде чем перейти в объятия матери и дай-то Бог, любящего отца.

Выполнив свой долг акушерки, я никогда не узнаю (за исключением близких мне людей), как сложатся судьбы моих подопечных новорожденных, в том числе и Галиных сыновей. Но в дальнейшем, когда я буду идти на работу, с работы или просто прогуливаться по Большому проспекту, меня вдруг невзначай остановит счастливая мама с малышом:

– Посмотрите, сестричка, это ваш, я же у вас рожала.

А однажды не очень молодая мама (ведь позади была война), держа за ручку маленькую девочку, на том же Большом проспекте поведала мне, что назвала свою дочь Лидочкой, за то, что я ей помогала при родах и вообще просто понравилась.

Но бывают же совпадения! Однажды мама рассказала мне, как отец на радостях поспешил в загс, чтобы зарегистрировать мое рождение, не решив вопрос, как меня зовут. Регистраторша спрашивает имя новорожденной. Новоиспеченный папаша растерялся:

– А я еще и не знаю… Но она первый сорт.

Молодая женщина, видимо, рассмеялась и сказала, что для выдачи метрического свидетельства этого недостаточно. Но тут же предложила:

– Назовите свою дочь моим именем. Оно красивое. Лидия.

Отцу девушка понравилась и он принял ее предложение.

И в завершении снова вернусь к истоку рассказа, в котором всё (за исключением снежной бабы) правда. Но разве есть разница в том, какими словами невымышленная мною Галя поведала любимому ту новость, которую она в себе вынашивала. Главное, чтобы он, зародив жизнь, захотел, чтоб жизнь эта не исчезла из жизни, не родившись, как снег той невылепленной снежной бабы.

(Ок. 2000)

ОТ ПУБЛИКАТОРА:

Речь о клинике Отта. Я родился в Снегирёвке (близ Невского, на улице Маяковского). А брат Никита в роддоме на Большом проспекте Васильевского острова.

Advertisements

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

Information

This entry was posted on 10.04.2015 by in Мамины рассказы.

Навигация

Рубрики

%d такие блоггеры, как: