несториана/nestoriana

древнерусские и др. новости от Андрея Чернова

Лидия Чернова. ФРАНЦУЗ (рассказ)

Любовь, о которой я хочу поведать, взяв тетрадь в клеточку, еще в раннем детстве покорила мою душу и запомнилась на всю жизнь. Я вспоминаю о ней особенно тогда, когда приезжаю на побывку в свой родной город и звоню героине этой романтической повести, сейчас уже престарелой тете Лиле.

Наш питерский дом, построенный в середине девятнадцатого века, стоит и по сей день у Финского залива. В 1930-е годы его называли «поповским». А был этот дом до Октябрьской революции церковным приютом для бедных людей. Когда у церкви приют отобрали, то большие квартиры заселили тоже небогатым людом. Жили в них рабочие, служащие, капитаны дальнего плавания. У нас за стенкой жили мать с дочерью. Дочь-то и звали Лилей. Очень часто наведывался к ним мужчина и поздно вечером уходил. Я, будучи еще совсем маленькой девочкой, очень любила бывать у тети Лили. Ее друг Владимир Георгиевич мне тоже нравился. У него были слегка вьющиеся волосы и, как я сейчас представляю, красивое интеллигентное лицо, хорошие манеры. Но главное, что он всегда очень интересно и увлекательно рассказывал. Так я однажды услышала про многоэтажный дом, который в Москве передвинули, как в сказке, на другое место, или про мало кому еще известный пылесос. А потом однажды он принес эту еще несовершенную новинку и демонстрировал его способность поглощать пыль. Плохих или страшных историй я не припомню. Он всегда восторгался красотой мира и человеческого разума.

Как-то он поведал нам, что, придя домой, нашел сынишку сидящим в тем¬ноте. Оказалось он сочинял сказку. Взрослые были удивлены содержанию сказки, да и мне она очень понравилась. У Владимира Георгиевича было двое детей: сын и дочь. Девочку я не видела, а мальчика однажды на несколько дней привозили к тете Лиле: его не с кем было оставить дома. Меня попросили гулять с ним во дворе, что я и делала. Мой подопечный был младше меня, но не по возрасту серьезным и не озорным.

Комната тети Лили была небольшой и длинной. Между мебелью (кухонным столиком для еды, диваном, чертежной доской, шкафчиком и кроватью) был только узкий проход. Да, ещё этажерка (мечта моего детства) с красивыми книгами и фарфоровыми статуэтками. Когда я вышла замуж, то первым делом купила такую этажерку. Они в 50-е годы еще продавались в мебельном магазине на Невском. Но у мужа был книжный шкаф. Этажерка в небольшой комнате была вроде бы ни к чему и даже мешала. Когда я покупала, увлекшись, что-то ненужное, то, высмеивая себя, говорила: «Ну вот, опять этажерку купила».

Холодными или дождливыми вечерами тетя Лиля и Владимир Георгиевич рядком сидели на диване. Однажды я видела как он поцеловал тетю Лилю в щечку.

Тетя Лиля никогда не сидела без дела. Сидя на диване, она что-то штопала на специальном для этого занятия деревянном, с большой шляпкой, грибке.

Ее мама тоже всегда бывала чем-либо занята по хозяйству и чаще всего на нашей коммунальной кухнею Ну а я сидела, раскрыв рот, и слушала, слушала. Сейчас для меня очень удивительно, но я не припомню, чтобы меня попросили пойти домой, хотя бы потому, что уже поздний час, и мне пора спать. Иногда Владимир Георгиевич давал мне советы: выпрями спину – не горбься, дыши с закрытым ртом – через нос. Я была запуганная девочка, но наперекор всему гордая. На замечания Владимира Георгиевича совершенно не обижалась, изо всех сил старалась дышать через нос, хотя при хроническом насморке это было очень непросто.

Тетя Лиля была чертежница. Вечерам она копировала чертежи, а мне поручала, по ее словам, ответственную работу: заполнять точками какие-то квадратики на чертежах. Я гордилась порученным мне заданием и относилась к нему очень ответственно, уже зная, что с тушью шутить нельзя. Один раз с пера тети Лили сорвалась большая капля туши и плюхнулась на чертеж. Тетя Лиля ойкнула и мгновенно слизнула ее языком. Я была поражена, а пятна на кальке, как не бывало. Тетя Лиля побежала на кухню полоскать под краном рот. Владимир Георгиевич в это время что-то рисовал, но отложил карандаш. Мы с нетерпением ждали возвращения пострадавшей, а потом все вместе смеялись над происшествием и радовались благополучному исходу – чертеж перечерчивать не пришлось.

Еще помню, что любили они кататься на коньках и, однажды вернувшись с катка, сидели возле круглой высокой печки на низких скамеечках, читали книжку, смотрели задумчиво на бушующий в печи огонь, а я смотрела на них.

Не помню по какому случаю, и сколько же мне было лет, когда Владимир Георгиевич объяснял мне, что вода испаряется, уходит в небо и превраща¬ется в облака, а потом снова превращается в дождь. Для наглядности мы ставили опыт. Мне было поручено налить в блюдце воды, поставить на подоконник и наблюдать, как воды будет все меньше и меньше, а потом даже донышко будет сухим.
Дома я привыкла разговаривать и играть со своим отражением в зеркале. Зеркало было высоким, воображение помогало мне увидеть перед собой другую девочку или даже тетеньку.

Причину уточнять не хочется, но в очень раннем детстве я стала сильно заикаться. Сколько мне было лет и свой недостаток я еще не осознавала, но запомнила такую картину: я стою около мамы, а она, сидя на стуле, без конца повторяет слова: «Скажи мама, скажи мама». Я хорошо знаю слово мама, но почему-то сейчас оно не сходит с языка. От страха, что меня накажут, от невозможности выполнить приказ и от желания убежать от самой себя хоть куда, но лишь бы покончить с этой пыткой, я вдруг срываюсь с места, бегу что есть силы к противоположной стене, бросаюсь грудью на выпирающие пружины ветхого кресла, мне больно и я выкрикиваю это вожделенное слово – мама! Это повторяется бесконечное число раз: возвращение, приказ, побег, удар, вскрик, возвращение. Так я во второй раз в своей маленькой жизни обрела речь, но стыдилась разговаривать, особенно с детьми, которые могли меня передразнить.

Речь лилась гладко, когда я разговаривала сама с собой или (даже перед слушателями) декламировала стихи. Но перед зеркалом возникало общение. А еще перед зеркалом я могла стать артисткой: петь, танцевать и видеть себя со стороны, как зритель.

Однажды я изображала приход в парикмахерскую. Подойдя к зеркалу сказала: «Подстригите меня, пожалуйста», – и тут же начала стрижку, будучи уверена, что до тех пор, когда мама придет с работы, волосы на голове вырастут. Сотворив невообразимую прическу и время от времени заглядывая в зеркало, я забеспокоилась и пошла на хитрость, обвязав голову платком. Я очень боялась наказания. Обычно мама наказывала меня, когда я не чувствовала за собой вины, а тут я понимала, что провинилась, Придя с работы, мама спросила про платок. Я ответила, что болит голова. Но на этот раз, когда мама в конце-концов обнаружила мою самодеятельность, то очень смеялась и демонстрировала меня соседям.

Я не помню, чтобы тетя Лиля и Владимир Георгиевич обсуждали мою новую прическу. Наверное они не хотели меня смущать.

Я все время думала, что Владимир Георгиевич работал художником. У тети Лили в рамочках висели на стене его картины, а у меня долго хранился мой портрет. Как я сейчас понимаю, он был нарисован акварелью.

Мое общение с этой семьей разрушила внезапно нагрянувшая война. Мне уже было десять лет. За день до начала войны меня отправили на каникулы к бабушке в деревню. Мама выбила у начальства отпуск и привезла мне и моей младшей сестренке зимние вещи, но уехать обратно в Ленинград уже не смогла, вернулась со станции Красный Холм. Мгу уже заняли немцы. Ленинград затягивала петля блокады, а мама очень переживала, что ее теперь посадят в тюрьму за прогул. Отец мой уже сидел как «враг народа», хотя и сам был из народа, как в строчке стихов, которые я с упоением декламировала на школьных утренниках, «советским простым человеком!’

Вспоминаю, как еще до начала войны нам в школе выдали учебники, в которых портреты «врагов народа» были перечеркнуты широкими, как буква «X», крестами.

Кирова, которого любили ленинградцы, убили как раз перед «разоблачением троцкистско-бухаринской шайки». Отец после рабочего дня (а был он прорабом на строительстве дорог) сказал кому-то в пивной: «Как жаль, что их так поздно раскрыли». За соседним столиком двое вскочили: «Ах ты их жалеешь?» Их двое – он один. Сосед промолчал. Таким образом я шестилетним ребенком побывала и в тюрьме под названием «Кресты», и в Большом доме на Литейном проспекте.

Но это уже совсем другая история.

Из деревни в Ленинград мы вернулись летом 44-го года. Город был изранен. Было еще голодно и холодно. Дом наш окружили пустыри. Деревянные дома в блокаду разобрали на дрова, да и кирпичных от бомбежек поубавилось. Жильцов в нашем доме было мало: кто умер в блокаду, кто был в эвакуации, а некоторые на казарменном положении. Детей в доме не было совсем.

Тети Лили тоже не было – сказали куда-то переехала. Через год все же я ее разыскала. Она перебралась ближе к работе в еще меньшую комнатку. Мама ее умерла перед самой войной. Я стала часто приезжать к тете Лиле на Пушкарскую улицу. Однажды осмелилась и спросила про Владимира Георгиевича. Она, наклонив голову, ответила: «Он умер в блокаду». Я видела, что ей больно вспоминать, и больше не расспрашивала.

Став подростком, я жаждала узнать больше об этом, ставшим дорогим мне человеке. И о том, кем он был для тети Лили. Однажды мне сказали: «Хахаль он был, не захотела его штаны стирать вот и не вышла замуж». Мне было неприятно и обидно, словно это меня унизили. Надела «Володины» коньки и заковыляла в наш обледенелый двор. Почему Володины коньки? Да потому что однажды я поделилась с тетей Лилеи, что мне очень хочется научиться кататься на коньках и ходить на каток. Она, помолчав, до¬стала из шкафа завернутые в тряпицу коньки и дала мне их «поносить», сказав, что это Володины коньки. Коньки Владимира Георгиевича были сорок второго размера. При тридцать шестом размере моей обуви я все же научилась кататься. Напряжением мышц и несколькими парами носков удерживая коньки от вихляния, лихо резала лед уже заработавшего после войны катка на стадионе имени Ленина.

Новая комнатка тети Лили теперь была квадратной, но в ней с трудом могли разминуться два человека. На свободном от мебели пятачке стоял стол, на котором и теперь она делала чертежи, а сняв доску угощала меня чаем и однажды вермишелью. «Всё вермишель, вермишель, а так хочется чего-нибудь другого», – вздохнула она. Я недоедала, ведь еще была кар¬точная система, и удивилась, как это, вермишель может надоесть, но про¬молчала. Это шел уже 1946-й.

В один из моих как всегда внезапных визитов, ведь телефонов тогда почти ни у кого не было, тетя Лиля была не одна. В комнатке-каюте за столом сидел большой, кряжистый мужчина. Он был очень, очень не похож на Владимира Георгиевича. Мы еще не вошли из прихожей в распахнутую дверь комнаты, и я стала извиняться, говорить, что шла мимо и забежала на минутку. Тетя Лиля прошептала: «Не уходи». Я поняла, что попала на нежелательное сватовство. Кавалер, вспугнутый мною, наверное, раньше уже понял, что не пришелся ко двору, и вскоре ушел.

Провожая меня, тетя Лиля сказала: «Это с работы, но дело в том, что мне никогда не встретить такого, как Володя. В ее всегда тихом голосе была уверенность.

Замуж тетя Лиля, храня в душе свою первую любовь, так и не вышла. В ее комнатке появился мальчик. Она воспитывала сына репрессированной сестры. Это уже вторая репрессия в моем рассказа, а будет и третья.

В 1957 году по месту новой работы мужа мы переехали в Москву. В шестидесятые годы тетя Лиля приезжала к нам в гости. Мы вспоминали былое, и вдруг эта пожилая женщина открылась мне сама:

Был НЭП. Мы с мамой бедствовали. Каждое утро я ходила на биржу труда в надежде получить работу. Специальности по молодости лет у меня еще не было. В один из походов повезло. Я получила направление в строительное учреждение. Уж и не вспомню, как официально числились мои обязанности. Пока оформлялась, в контору вошел молодой мужчина. Он был гораздо старше меня. Люди приходили и уходили, а он стоял и смотрел в мою сторону. Потом он часто стал появляться там, где я работала. Через некоторое время он подошел, представился архитектором этого управления, стал расспрашивать, кто я и с кем живу. С тех пор мы стали здороваться и, к удивлению, часто сталкиваться в дверях проходной после работы.

Однажды он сказал: «Лиля, хочешь быть чертежницей? Я научу тебя».

Я с радостью согласилась, полагая, что он хочет мне помочь из жалости. Одевалась я, мягко говоря, скромно, даже стеснялась своей одежды. Хоть уродиной не была, но и красавицей не назовешь. Потом я удивлялась, как обыкновенная, неброская девушка в полинявшей от стирок кофте из простого трикотажа могла покорить такого интересного мужчину. Но пока он был только учителем, а я старалась изо всех сил постичь азы моей будущей специальности. Мама по этому поводу радовалась.

Владимир Георгиевич познакомил меня с женой, и я бывала в их доме.

Семья была дружной. Все они мне очень нравились. В Володе было что-то такое… необыкновенно обаятельное. Кстати, по происхождению он был француз.

Но вот однажды, как снег на голову, он признается, что любит меня с той самой минуты, как увидел, и это навсегда. С женой он уже поделился. Сказал, что это непоправимо, что не сможет жить без меня. Он просил ее: «Постарайся встретить достойного тебя человека и выйди замуж, а до тех пор я не уйду от вас». На том они и порешили. И что ты думаешь, жена Владимира Георгиевича встретила такого мужчину. Шла под¬готовка к свадьбе, как вдруг его схватили как «врага народа», и расстреляли. Так Володя остался в семье.

(Тут я хочу заметить: тетя Лиля все время перемежала имя, называя Владимира Георгиевича то просто по имени, то по имени и отчеству. Это зависело от того, что она хотела выразить: нежность и теплоту или уважение и восхищение им).

Мы помолчали и тетя Лиля продолжала:

– Я пошла на поводу наших чувств, хотя было вначале очень стыдно перед его женой. Порой дело доходило до смешного. Однажды из командировки он позвонил жене и спрашивает: что с Лилей? Она мне не пишет. Было много и трогательного. Маршрут трамвая, на котором я ездила на работу, соединял наши остановки. Моя была ближе. Володя выходил раньше из дома, чтобы проехать со мной часть пути. В мороз и в дождь он ждал мой трамвай, напряженно шаря взором по дверям и окнам. Трамвай чаще всего был переполнен, но до проходной мы шли вместе.

После работы мы гуляли по городу. Было так интересно. Мне казалось, Владимир Георгиевич знал историю каждого дома, каждого камня на мостовой – был живой энциклопедией и историей искусств. Книги на этажерке с репродукциями художников, которые ты так любила рассматривать в детстве, покупал Володя.

Потом на нас с мамой свалилась беда. Моя старшая сестра агроном жила и работала в области. Против агрономов было сфабриковано дело и ее посадили как бы за вредительство. Как же помогал нам Володя в это страшное время! Вы тогда уже были мечены клеймом «враг народа», но с Татьяной шутки плохи, ее только тронь, а ведь нам с мамой прохода бы не давали в нашей коммуналке – не словом, так взглядом. Ты ведь знаешь, все жили, как на ладони. Каждый шаг на виду. Ночью в уборную пойдешь и то пережидать приходилось иной раз. К Владимиру Георгиевичу все уже привыкли. Особенно-то не примечали: когда приходит, что приносит. А тут мы от страха конспирацию придумали. Вы, помнишь, ходили по парадной лестнице, а наша часть квартиры через кухню и черный вход. На кухне вечером собиралось до девяти семей: еду приготовить, а то и просто разговоры разговаривать. Так вот накануне приема передач в «Крестах», раз в неделю мама собирала рюкзак, а Володя засиживался у нас допоздна Мы с мамой волновались, как бы он на последний трамвай не опоздал.

Надо было переждать пока все наготовят, перестирают, наговорятся и уйдут из кухни. А то ведь людям покажется странным, что это он каждую неделю таскает и куда. А рано утром мы с Володей встречались на его остановке и ехали в тюрьму занимать очередь. Так нашу тайну в квартире, кто после блокады остался жив, до сих пор не знают, и мама твоя – тоже.

Во время войны Володю на фронт не призвали, но мы стали видеться редко. Была блокадная зима. Трамваи перестали ходить и меня перевели на казарменное положение. Я еще не успела предупредить Володю, что живу не дома, и он пешком по занесенному снегом городу добрался до нас. В квартире в то время жила только одна Анна Ивановна, которая вскоре умерла. Дверь она Володе открыла и сказала, что я с этой недели живу в казарме. Он попросил разрешения остаться на ночь в коридоре. Сказал, что обратно ему, пожалуй, не дойти. Анна Ивановна его знала, но остаться на ночь не разрешила, промолвив: «Я боюсь вас, пожалуйста, уходите». Домой Володя все же дошел, но голод уже делал свое дело.

Я стала хлопотать об эвакуации их семьи. Все решилось удачно. Провожала их на вокзал. Они вчетвером махали мне из окна вагона, и я думала, что мы прощаемся навсегда. Поезд вот-вот должен был тронуться, уже раздался гудок, колеса медленно стали вращаться, и вдруг я увидела Володю около себя. Я была ошеломлена: его поступок не доставил мне радости. Володя уже сильно ослаб, да и возраст брал свое. Правду теперь говорят, что интеллигенция в блокаду умирала первой. Знаешь, Лидочка, перед концом на Володю напали вши, с ними невозможно было справиться…

Тут тетя Лиля замолчала, низко склонив голову. Видимо, ее дыхание перехватил ужас нахлынувших воспоминаний из той зимы, унесшей ее Володю. Мы долго сидели в поминальном молчании.

Через некоторое время я все же узнала конец ее повествования. Владимира Георгиевича похоронили в братской могиле. Жена его в эвакуации не смогла оправиться после блокадного голода и тоже умерла. Дети их после блокады стали писать тете Лиле. Им у дальних родственников где-то в другой республике жилось несладко. Тетя Лиля вызвала их к себе, похлопотала о возвращении им ленинградской квартиры. Дети оказались очень способными. Особенно мальчик был талантлив, – восхищалась тетя Лиля. В Ленинграде они закончили институты. Девочка спросила однажды: «Тетя Лиля, а почему папа не поехал с нами?» Она ответила: «Я не знаю». Сама же была уверена, что Владимир Георгиевич остался из-за нее, а может еще из любви и привязанности к Ленинграду, который он так хорошо знал и любил, в котором строились дома и по его проектам.

В ту ночь воспоминаний тетя Лиля не могла уснуть, а потом не раз спрашивала меня: «Может ты еще что-нибудь вспомнишь про Володю, про нас с ним?» Но больше ничего из моих ответных воспоминаний рассказать я не могла. Рассказывая, я как бы прочитала из моей памяти о них сразу все, что никогда не забывала, даже о стеклянной сахарнице с металлической ручкой под серебро, из которой они брали наколотые щипчиками маленькие кусочки сахара, когда пили чай. Точно такую же сахарницу, но не свою, их еще продавали в магазинах и после войны, тетя Лиля подарила мне на свадьбу.

Умерла тетя Лиля в 90-х, оставив мне на память два фото. На одном – она со своей мамой, на другом с взрослым уже племянником: сыном ее репрессированной сестры, с которым она так и жила до конца своих дней.

Реклама

One comment on “Лидия Чернова. ФРАНЦУЗ (рассказ)

  1. Антонина Каримова
    21.05.2015

    Да, грустная история и судьба.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

Information

This entry was posted on 09.04.2015 by in Мамины рассказы.

Навигация

Рубрики

%d такие блоггеры, как: