несториана/nestoriana

древнерусские и др. новости от Андрея Чернова

Лидия ЧЕРНОВА. Два рассказа и стихи из альбома

мама ок 1941

Лида Чернова. Ленинград. 1941

Арсений Алексеевич Осипов в шинели

Красноармеец Арсений Алексеевич Осипов (в шинели) с другом. (1918 или 1919)

Евфросинья Арсений и др

Ефросинья Зиновьевна и ее сын Арсений (оба сидят). 1930-е

Евфросинья и бабка Таня

Ефросинья (сидит) с дочерью Таней, маминой мамой (в белом платке). Ранее 1917

деревенские

Деревня Павловское Молоковского района Тверской (Калининской) области. 1930-е. Арсений с указующим жестом («А чтоб запомнили!..») его мать Ефросинья Зиновьевна под ним.

Из парадной трехэтажного дома на Васильевском острове, что стоит у самого Финского залива, вышла девчонка лет десяти. У нее были голубые глаза и слегка курносый нос. Светлорусые волосы, заплетенные в две косички, перевязаны голубыми лентами. Еще надобно сказать, когда девчонка смеялась, то левая щека, из-за задорной ямочки, смеялась больше право: Сейчас этого не было видно – девчонка шла по делу. Платье на ней, как будто его кто-то тянул вниз за подол. Эту незавидную роль выполняли карманы, наполненные разноцветными стекляшками. Посмотришь в одно стёклышко – весь мир, как небо, глянешь в другое – весь мир, как трава, а в третьем – весь мир, как солнце. Девчонка уезжает на каникулы в деревню и надо спрятать свои сокровища, иначе мама непременно выбросит их, когда начнет без нее делать уборку.

Держа в руках игрушечный совок, направляется девчонка через дорогу желтому забору. Забор высокий, из-за него видны только верхушки больших: яблонь, цветущие ветви которых свешиваются на улицу. Закопав стёклышки под забором и приметив место, девочка загрустила. Все ребята их двора уже разъехались. Собираясь вместе, они играли в разные игры: в лапту, в дочки-матери или просто бегали наперегонки. Любимым занятием было бежать вдоль забора, прижимая к нему конец палки, и шел тогда трескоток на всю их Наличную улицу. Но было и еще одно запретное озорство: подкравшись к проходной морской части, что за забором, хором кричать: «Матрос красный нос», а затем стремглав бежать к себе во двор. Ребята чувствуя за собой вину, матросов побаивались, но любили смотреть, когда они шли строем и с песнями.

Малость погрустив, девчонка нашла себе занятие. Присев на корточки, стала собирать с земли опавшие лепестки яблонь, бережно складывая их в опустевший карман. Она вдруг придумала, что дома нальет в большое белое блюдо воды и отправит лепестки-кораблики в плавание. Про моряков из-за забора говорили, что они часто ходят в заграничное плаванье.

А в это самое время из той проходной вышел молодой матрос. В руке нес цветущую веточку яблони. Увлекшись сбором лепестков девчонка не заметила, как матрос остановился возле нее. Застигнутая врасплох, она обернулась и прижалась к забору. И недоверчиво посмотрела на матроса. А он, улыбаясь, шагнул к ней, опустил веточку в ее карман и зашагал своей дорогой. Растерявшись, девчонка не сказала даже спасибо. А моряк шел все дальше, так легко и стремительно, и вихрятся ленточки с якорями на его бескозырке. И подумала тогда девчонка: хорошо быть матросом. Захочешь – и поплывешь на большом корабле в дальние страны, увидишь невиданные цветы и деревья и, вообще, разные чудеса.

Подумала так и побежала домой.

Через день я уже лежала на верхней полке плацкартного вагона. Я очень не любила расставаться и думала о маме, о яблоневой веточке, которую в граненом стакане поставила на окно, глядящее на Финский залив, откуда уходили корабли в те дальние страны.

Незаметно я уснула. На рассвете меня разбудила проводница, которую мама просила высадить меня на станции Красный Холм. Проводница была строгой, но для меня делала доброе лицо.
– Вставай, дочка. Сейчас будет твоя станция.

Я быстро собралась и вышла на пустынный перрон. Проводница, наклонившись, протянула мои вещички. Поезд загудел, тревожа сонную тишину, и пошел на Москву, медленно набирая ход.

Потом я ехала на телеге, зарывшись в мягкое душистое сено, пила из винной бутылки топленое в русской печке молоко и слушала дядю Арсения – маминого брата. Он сидел на облучке телеги, понукая лошадь, которая нехотя брела по дороге. От станции до нашей деревни было без малого сорок верст. Время от времени дядя Арсений посматривал на меня прищуренными со смешинкой глазами и рассказывал, как выросла и поправилась на свежем воздухе моя младшая сестренка Клара. Ее мама отправила в деревню еще зимой.

– Вам тут будет хорошо, – говорил дядя Арсений, – в обиду я тебя никому не дам. Ты только скажи, если что. Я вам качели сделал. Будете с бабушкой в лес по грибы да по ягоды ходить, со мной будешь на сенокос ездить.

Мне было хорошо и спокойно. Я смотрела по сторонам и примечала, как выкатилось из-за леса яркое солнце, совсем не такое как в городе, и темный, таинственный лес, в котором, казалось, обязательно живут волки, стал зеленым и манящим в свои кущи, В воздухе щебетание птиц перебивало жужжание пчел. В седой от росы траве мелькали цветы. Дома я большей частью была предоставлена себе, мне недоставало ласки и внимания, и приятное чувство гордости, что тебя любят, защищают и заботятся о тебе, переполняло меня. Но вот остался позади лес, необозримые поля зеленели озимой рожью, а впереди из-за пригорка появились дымки русских печек, серые крыши, крытые дранкой: сами избы с вознесшимися над ними кронами берез и черемух, и вскоре мы въехали в нашу деревню Павловское. У нашей избы дядя Арсений довольно крякнул, натянул вожжи, сказав лошади т-п-ру, разгладил усы и спрыгнул с облучка.

На крыльцо из избы вышла бабушка. Маленькая, подвижная, она засуетилась, ласково запричитала. Пока дядя Арсений распрягал лошадь, повела меня в тын. Так в этих тверских местах называли огород, где мы и увидели мою младшую сестренку. Она сидела на земле и кулачками вытирала слезы размазывая их по лицу. Над ней на веревке, которая перетерлась с одной стороны от длительной эксплуатации качелей, висела доска. Бабушка ощупала внучку – не повредилась ли, сорвала подорожник и льняной ниткой, привязала листок к ссадине на ноге.

– Не плачь, не плачь, до свадьбы заживет, успокаивала она.

– Я не то плачу, я плачу что качели сломались.

– У! Велика ли беда. Дядя Арсений придет вечером с поля и починит. Нате-ка я вам кислицы нарву. Тут-то ее мало, а завтра вместе к речке пойдем собирать. Щей наварим да и в чугунке напарим. Со сметанкой и поедите.

Кислицей бабушка да и все в деревне называли щавель.
У забора в зарослях бабушка привстала на цыпочки и сорвала гроздь сирени. Я вдохнула сиреневый аромат и стала искать цветочек с пятилепесковым счастьем. Мне уже была знакома эта чья-то веселая выдумка надежды на счастье. Если нашел, – это уже счастье, а проглотил – жди. Авось…
Вдруг резко скрипнули воротца, и надрывный голос хлестнул по сердцу: – Мама! Война! Где Арся?..

На тропинке стояла тетя Таня – жена дяди Арсения. По пылающему лицу текли струйки пота. Глаза были широко раскрыты, полны смятения и боли.

– Ох-ти, – вскрикнула бабушка и, крестясь, побежала на улицу. Схватив за руку сестренку, я бросилась следом.

Сборы на войну были недолгими.

Пока дядя Арсений ходил в сельсовет, бабушка открыла большой старинный сундук и достала белоснежную скатку льняного полотна. Покатилось полотно к порогу, расстилаясь дорожкой, а бабушка большими черными ножницами режет дорожку на куски.

Однажды весной задумано было это полотно на полотенца с расшитыми узором концами. Сколько труда и заботы вложили в него с той минуты как бросили семена во взрыхленную землю. А управившись с полевыми работами, молодухи и старухи коротают зимние вечера за прялкой.

Так и бабушка Евфросинья пряла лен на веретене своей еще девичьей резной прялки. На домашнем станке выткала тонкое полотно. Перед домом на солнце выбелила.

А сейчас бабушка режет это полотно сыну на портянки. Поди знай сколько военных дорог придется ему пройти. Еще из сундука достала она домотканые рубаху и портки. Принесла из чулана хлеба буханку и большую бутылку топленого молока. Все сложила в холщевую котомку.

Забившись в угол пристенной лавки, я смотрела на приготовления дяди Арсения на войну, но вначале в село Молоково, откуда их сразу же отправят на фронт. Сестренка, приткнувшись ко мне, тоже сидела тихо. Всем было не до нас. Из-за стола в чулане вышел в горницу дядя Арсений и подошел к нам. Еще утром такой веселый, он был суров. Глаза не щурились в улыбке, смотрели прямо и сосредоточенно. На загорелом лице его пролегли светлые лучики, расходившиеся от уголков глаз к вискам. Веселым человеком, а для красного словца порой и матерщинником был дядя Арсений. Подойдя к нам, он, вздохнул, только и сказал: «Уморились».

Вскоре все вышли из дому.

Вдоль деревни на дороге стояли лошади, запряженные в телеги. Надрывно лаяла собака, которую собравшиеся пытались отогнать от повозок.

Молодые женщины молча утирали слезы, а старушки голосили.

Когда все собрались, подводы медленно двинулись вперед на столбовую дорогу. Выехав за деревню и остановив лошадей на утрамбованной площадке, где летними вечерами и в праздничные дни под гармошку деревенского гармониста отбивали дробь в пляске с частушками девки и парни, все стали прощаться.

К нам подходили женщины, целовали дядю Арсения троекратным поцелуем и отходили к своим мужьям и сыновьям. Мы тоже целовали уходящих на войну. Но вот прощание подошло к концу. Плач усилился. Тетя Таня, как ватная, поникла на груди мужа, и только напряженные руки судорожно обвивали его шею. А бабушка в сбившемся на плечи белом платке в черную крапинку, обхватив руку сына, пристально вглядывалась подслеповатыми от катаракты глазами в его лицо и негромко повторяла: «Арся, Арся».

А дядя Арсений, пообещав нам быстрый конец войне и скорое свое возвращение, пошел к повозке, которая уже тронулась с места. Тетя Таня, ухватившись за облучок, семеня пошла рядом. Бабушка тоже засеменила, но вскоре напиравшие сзади подводы и люди вытеснили нас с дороги. Она упала на колени в траву придорожной канавы и не мигая смотрела вслед сыну. Его уже нельзя было различить, а она всё смотрела, не вытирая слез, которыми наполнились морщинки на ее лице. А я вдруг вспомнила ее рассказ о том, как ее муж, а мой дед, занемог и пошел в село к доктору. Это было еще до революции, когда моя мама была совсем маленькой. По дороге ему стало очень плохо. Он спустился в канаву да так в ней и помер.

Я забеспокоилась и позвала:
– Бабушка, пойдем.

Она молча поднялась с колен, опираясь о край канавы, и мы побрели в деревню. Этот день войны близился к концу. Солнечные лучи блуждали по срубам изб, ослепляя окна. По деревне разлилась напряженная тишина, и я почувствовала, как сильно бьется мое сердце.

В избу идти не хотелось. Присев в тени у сломанных качелей, которые дядя Арсений не успел починить да и не узнал, что они сломались, я смотрела в пространство. Мне было жаль бабушку, навсегда проводившую на первую мировую войну, как она говорила: на германскую, старшего сына Михаила. Теперь и младшего отправила на войну с немцами. Было жаль дядю Арсения, ведь его тоже могут убить на фронте. Подумала о маме, о моряке, подарившем мне живую веточку яблони, и, переживая случившееся, чуть не заплакала, еще не понимая, что и у меня украли детство.

Вскоре от дяди Арсения из Брянска пришло письмо треугольником. Он писал, что его определили служить при полевой кухне. Наверное, это случилось потому, что у дяди Арсения была специальность пекаря. Его родной дядя до революции был не из бедных и жил в Петербурге. Там он отдал своих племянников в ученье. Михаил получил образование, а Арсений не был склонен к наукам и выучился на пекаря. По жизни он был мастером на все руки. Вручную делал расписные сани, дуги резные да и вальками, которыми от льна семя отбивали, не брезговал. Деревенские с заказами с поклоном к Арсению ходили, потому что делал на совесть.

Но на фронте вальки да сани ни к чему, а вот пекарское его дело понадобилось в том полку. Мы стали ждать новых писем, а их все не было и не было. А когда у нас в школе собирали подарки для бойцов, бабушка от довоенного отреза, что приберегала на платье, дала мне кусок красивого ситца. Я из него сшила кисет и вышила на нем слова письменными буквами: «Дорогому бойцу». Почему-то после заглавной красиво выведенной «Д» буквы получались все мельче и мельче, и строчка напоминала мне дорогу, уходящую вдаль, по которой дядя Арсений, уходя на войну, скрылся из виду. А писем так и не было. Похоронки – тоже.

Но дядю Арсения убили не в бою.

После Победы в одну из ближних деревень вернулся бывший пленный. Он и рассказал:

– Когда немцы взяли город Брянск, это было в самом начале войны, то они еще не отправляли пленных в лагеря. Нас с другими однополчанами загнали в сарай. Был там и Арсений. Мы стояли вплотную друг к другу. В углу, как раз под стеной было отхожее место. Я сообразил, что если нырнуть в него, то можно вырваться на свободу. Это было ночью. Я манил и Арсения, но он отказался: я, мол, пекарь, мне негоже. Мне удалось бежать. А они так они все заживо и сгорели.

Это страшное известие мне пересказала мама. Рассказ был более подробным, но рассудок отказывался слышать и верить. В памяти сохранился только этот факт: дядю Арсения заживо сожгли.

Бабушку, видно, Господь уберег от этого страшного известия. Она так и не узнала, как погиб ее младший сын. Ей в ту пору было очень много лет, а сколько точно она и сама не знала. Умерла бабушка в День Красной армии 23 февраля 1943 года, до самой смерти своей, поминая сына Михаила и прося Господа о упокоении его души. А Арсению вымаливала здоровья.

<ок. 2000>

ВАТРУШКА
рассказ 

До войны у нашего дома был номер 15, но после того как в блокаду все деревянные домики разобрали на дрова, наш краснокирпичный дом (единственный дореволюционный, построенный в 1887 году дом церковного приюта для бедных, теперь он под серой штукатуркой) стоит на Наличной под номером 9. В войну его бомбили: бомба попала в ближайший к заливу угол, и часть угла отколола, но дом устоял.

Только что закончилась война. У моей соседки по коммунальной квартире, в которой жило девять семей, заболел ребенок и она попросила меня выкупить для малыша белый хлеб, который в городе уже стали выпекать. Я пошла в наш гаванский универмаг. Он и сегодня находится в здании бывшей церкви. Кроме хлеба да иногда крупы, тоже по карточкам, в универмаг пока больше ничего не продавали, и потому магазин пустовал. Поскольку белого хлеба полагалось вдвое меньше, чем черного, по иждивенческой и рабочей карточкам (400 и 600 граммов) мне взвесили 500 граммов пшеничного кирпичика. Еще на прилавке лежали маленькие подушечки с повидлом, но поинтересоваться, сколько за это лакомство вырезали карточек, мне и в голову не приходило.

Мне, пятнадцатилетней, все время хотелось есть, и мои черные 400 граммов были не меньшим лакомством. Белого же хлеба я не пробовала с начала войны.

…несу я этот кусочек белого кирпичика и смотреть на него боюсь: как бы не откусить. Иду по безлюдному – в церковной оболочке – универмагу и мечтаю, устремив глаза в купол: бывают же на свете чудеса, вот если бы и мне сейчас с неба упала буханка хлеба». В то время буханку уже можно было купить с рук за сто рублей, а мама в месяц получала, кажется, 400 и однажды мою куклу с закрывающимися глазами променяла на буханку хлебушка. Я до сих пор жалею.

И вот иду я, задрав голову, и мысленно слежу за медленно, как на крыльях, падающей буханкой. Опускаю глаза и замираю. У самых моих ног (я едва не наступила!) на сером каменном полу, прямо под куполом, лежит румяная ватрушка с повидловой сердцевинкой. Я огляделась по сторонам – в магазине никого. Люди выкупили хлеб с утра, а вечер после трудового дня еще не наступил. Я подняла ватрушку, постояла, но претендовать на мое сокровище было некому. Неся ватрушку на ладони, я вышла на высокую площадку двухсторонней лестницы, когда-то церковной паперти, и пошла домой.

А крестилась я уже в начале 80-х. Ты же знаешь.

мама с отцом и бабушкой 1930

Лида Чернова с отцом Павлом Дмитриевичем Лебедевым и его мамой Таней. Ленинград. 1930

мама май 1949

Лида Чернова в мае 1949

мама с патефоном

Лидия Чернова. Лениград. Начало 1950-х

отец и мама июнь 1955

Лидия Чернова с моим отцом (по левую ее руку) и кем-то из отцовских друзей. Москва. Июнь 1955

СТИХИ ИЗ ДОМАШНЕГО АЛЬБОМА
(Из разных лет – ко дню Победы)

* * *

Я так тебя люблю, мой Ленинград!
Ведь мы с тобою больше, чем приятели.
Приеду, распахну твои объятия.
А ты, пролив дождинок водосвятие,
Не затворяй Санкт-Петербургских врат.

Я постою в раздумье на мосту,
И ветер станет рвать мои одежды.
Напрасны все усилия невежды:
Не выветрить из сердца теплоту

К твоим в столетней зелени садам,
Летящему к Адмиралтейству Невскому,
Широкому и в то же время тесному,
Манящему к себе по вечерам.

И я пойду в белеющую ночь
Вниз по Неве Васильевского острова.
И юности воспоминанья острого
Забвением не в силах превозмочь.

Забыть ли, как тебя в холодной мгле
За горло враг душил, как будто горлицу,
А ты опять стоишь нарядной горницей
И гордостью и славой на земле.

Ты вновь спокоен, детище творцов,
В июньскую задумчивую полночь.
Ужель еще найдется в мире сволочь
Стрелять в твое прекрасное лицо?

1967
 
БЕРЕЗОВЫЙ СОК

Березонька потупилась.
Стоит прямая, русская.
Я – около. Задумалась,
Припомнив детство грустное.
То детство босоногое –
Не потому что детство,
А потому что выросли
Мы из обуток детских.
А новых нам не справили.
Отцов отняли заживо.
Они, как дым, растаяли
Вдали у стана вражьего.
Ты истекала кровью
Нектарною, березовой,
А я, упершись бровью,
Сосала сок твой розовый.
Те годы запорошены
Счастливым мирным временем,
Но памятью не скошены –
Живут на сердце бременем,
Грозят коварным откликом
Послевоенным отрокам.

 
ВЕЛИКАЯ ОТЕЧЕСТВЕННАЯ

Памяти моего отца Павла Лебедева – строителя российских дорог:
«Приговором спецколлегии при Ленинградском областном суде от 7 октября 1936 г. признанного виновным в совершений преступления, предусмотренного частью I статьи 58-10 УК РСФСР с назначением ему наказания на 3 года с последующим поражением в правах по пунктам «а», «б», «в» статьи 31 УК РСФСР сроком на три года».
Из ссылки ушел в штрафной батальон, сражавшийся на полях Великой Отечественной войны, и остался в живых. Последнее место работы: банщик в бане на Гаванской улице Васильевского острова, города Ленинграда. На запрос в 2001 году о его политической виновности получен ответ: «Заключением прокуратуры Санкт-Петербурга посмертно реабилитирован 27 августа 2001 года».

Кругом цветы алели и синели,
Впитав зарю, небес голубизну.
Их пригибали серые шинели –
Солдаты уходили на войну.

Им женщины букетов не дарили –
Кувшины подносили с молоком.
Солдаты пили из гончарных лилий
И губы вытирали рукавом.

И снова шли к военной магистрали
На вздыбленные всполохи огней.
И нас детей собою прикрывали.
И в роще отпевал их соловей.

 
* * *
Памяти моей бабушки Ефросиньи Зиновьевны – Матери сыновей: Михаила, пропавшего без вести В Первую мировую войну, и пропавшего без вести Арсения, сражавшегося на полях Великой Отечественной войны.

Она совсем казалась молодой,
Когда учила нас вершить стога.
Взгляд – словно умывал живой водой,
И щедрою была ее рука.

Но только век тот счастья не дарил –
Все войны поступали чередой.
За здравие короче список был,
И все длинней листок за упокой.

Она молилась в церкви за бойцов.
И часто снился ей смертельный бой,
Где сын, пройдя сквозь вражеских жнецов,
Из поля битвы выходил живой.

 
* * *

Бабушке Саше из деревни Кузнецкого, двоюродной сестре бабушки Ефросиньи и
матери сына, без вести пропавшего в Великую Отечественную войну

Сын не оставил ей внучат,
Когда пришла война –
Взамен березу посадил
у своего окна.

И затерялся на войне,
как в поле колосок.
Не довелось поголосить,
поцеловать в висок.

Береза буйной головой
на крышу прилегла
И дранку кровли бередит,
скрежещет, как пила.

А мать все думает:
«Скорбит береза в темноте».
И чернью выписан узор
на белой бересте.

Р. S. Береза у бабушкиной избы так разрослась, что прикрыла большую часть крыши своими мощными ветвями. Кровля от времени и влаги прохудилась. В оттепель и дождь струилась и потолка вода в подставленные кадки и широкое деревянное корыто.
Пришел председатель колхоза: «Давай, бабка, спилим березу. Крышу будем чинить.
Не могу, батюшка, родимую спилить. Ванюша ее посадил».

 
ДВАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

Капитолине Лавровой – невестке бабушки Саши,
проводившей на войну мужа Ивана 23 июня 1941 года
на следующий день после свадьбы

Стучат, стучат, стучат в окно и сени
Упругой кистью веточки сирени,
Как будто пальцы добрых, нежных рук,
И сердце отзывается на стук.

Они звучат друг другу в унисон,
И, кажется, встает у изголовья
Любви, непозабытой, предисловье,
Похожее на сон или на стон.

Оно весной вернулось через смерть
И через долгих двадцать лет Победы,
Чтоб на любовь наложенное вето
Великодушно в памяти стереть.

А женщина бежит виденью вслед,
Моля о возвращеньи и прощеньи.
Сиреневое тает наважденье,
И вместе с ним – на счастие запрет.

В заплаканное тычутся лицо
Цветы, как непрозревшие котята.
Ей не забыть того, что было свято,
И нету сил подняться на крыльцо.

 
ВОСПОМИНАНИЯ

Уходят годы на века,
Но возвращается их отблеск,
Как эха отдаленный окрик,
Окликнувший издалека.

То вспомнишь давнюю грозу,
То первую любовь, то рану,
Но удивительно и странно –
Она не вызовет слезу.

У времени характер крут,
А дни бегут в делах и спешке,
Но эти жизненные вешки
Ко мне не раз еще придут.

Придут, когда всего нужней,
Или когда совсем некстати –
Чредой невидимых распятий,
Иль просветления светлей.

 
Р.S. О политических репрессиях писать рука не поднимается и душа не лежит, хотя опыт есть, и детская душа и зрение навсегда запечатлели лица и действия дяденек в форме, ночью обыскивающих нашу комнату в присутствии дворничихи тети Дуни, сидящей у двери. И вот сейчас умозрительно просматриваю, как документальный фильм, походы к следователю в «Большой Дом» на Литейном проспекте, куда мама, как прикрытие, брала меня с собой на допросы и по поводу выдворения семьи «врага народа» из Ленинграда. Помню и посещение отца в «Крестах», где в узком стойле, расположенном по периметру стен квадратной комнаты, прильнули к решетку арестанты, а навестившие их, пока еще вольные люди, на некотором расстоянии от решетки беседовали с ними.

Лидия Чернова, урожденная Лебедева, которую в 1936 году в 6-летнем возрасте подвергли политической репрессии, как дочь «врага народа», и реабилитировали прокуратурой Санкт-Петербурга 2 июля 2002 года на 72-м году жизни уже в новом XXI веке.

3 мая 2003 года

 
ОТ ПУБЛИКАТОРА
справка

С. Л. Николаев о говорах Молоковского района Тверской области.
Они типа как в Угличе. Это тверские окающие говоры, они хитрые по происхождению – в них кривичское намешано с владимирско-поволжским.
Но это как раз те говоры, в которых ять и е не различаются. я сам до конца не могу разобраться в их истории. такое впечатление, что когда-то там была «мозаика» – говоры, восходящие к диалекту тверских кривичей (как у Афанастя Никитина) и восточные (поволжские) говоры через деревню. описаний оттуда мало, а на диалектной карте чересполосица признаков.
Сейчас на карте они Кузнецково (!) и Павловское Молоковского р-на Тверской.
Деревня Павловское. Молоковский район, Тверская область, Россия
Широта 58°10′29″N (58.174841)
Долгота 36°40′16″E (36.670973)

Деревня Кузнецково. Молоковский район, Тверская область, Россия
Широта 58°13′16″N (58.221046)
Долгота 36°39′1″E (36.650401)

Около Кузнецкова рядом Борисково и Тушитово продолжение.
Около Павловского – Родичево и Порошково.
От Павловского до Кузнецкова по дороге 15 км, но напрямки там идти ок. 6 км

PS: Мамина сестра тетка Клара по телефону уточнила: с древности деревня и впрямь Кузнецково. Потом в 60-х недолго было Кузнецкое. Теперь опять Кузнецково.

Реплика С.Л. Николаева:
Объясняется просто – родит. падеж одинаковый в произношении – с Кузнецкого или с Кузнецкова (в этой местности окончание не -ого, а -ога). Кто-то по ошибке восстановил Кузнецкое вместо Кузнецково. А потом справедливость восторжествовала.

Реклама

2 comments on “Лидия ЧЕРНОВА. Два рассказа и стихи из альбома

  1. Валерий
    10.04.2015

    Арсений Алексеевич Осипов (в шинели) с другом. На Первой мировой (?)
    Смотрим внимательно, на фуражке «звезда», одеты не по уставному, вывод, — ЭТО НЕ ПЕРВАЯ МИРОВАЯ. Гражданская, думаю около 1919 года.

  2. nestoriana
    11.04.2015

    да, Вы правы, на фуражке и впрямь звездочка

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

Information

This entry was posted on 08.04.2015 by in Мамины рассказы.

Навигация

Рубрики

%d такие блоггеры, как: