несториана/nestoriana

древнерусские и др. новости от Андрея Чернова

НА ФОНЕ ГЁТЕ

Александр Пушкин и грехи молодости

Этот лист с пушкинским портретом Гёте (во всю тетрадную страницу – 21,2 х 17,3 см) на черновике со  стихотворением «Эллеферия, пред тобой…» и планом «Гавриилиады» («Святой дух, призвав Гавриила, описывает ему свою любовь и производит в сводники. [Гавриил влюблен.] Сатана и Мария») отсканирован мной с факсимильного издания тетрадей, выпушенных в свет малым тиражом с помощью принца Чарльза (1995, Лондон–СПб. Тетрадь ПД 831. Л. 28).

Гете и дева. 6 апреля 1821. ПД 831. Л. 28.  Атрибуция Э Ф Голлербаха

Гете и дева. 6 апреля 1821. ПД 831. Л. 28. Атрибуция Э Ф Голлербаха

(КАРТИНКА КЛИКАБЕЛЬНА!)

Эллеферия – женское имя. В переводе – свобода.
Однако стихотворение не задалось (начало вышло бравурным, а последнее четверостишье и вовсе надменно-фальшивым). Вряд ли этот набросок был дописан, во всяком случае нам достался только черновик. Впрочем, к такого рода черновикам поэт обычно не возвращался, поняв, что в огранку попал булыжник, бросал без сожаления.
И всё же перечитаем:

* * *

Эллеферия, пред тобой
3атмились прелести другие,
Горю тобой, я вечно твой.
Я твой на век, Эллеферия!

Тебя пугает света шум,
Придворный блеск …неприятен;
Люблю твой пылкий, правый ум,
И сердцу голос твой понятен.

На юге, в мирной темноте
Живи со мной, Эллеферия,
Твоей …красоте
Вредна холодная Россия.

Внизу рисунка, осененные большим носом стареющего классика несколько портретов. Тот, что с квадратным черепом – Михаил Орлов, будущий муж Екатерины Раевской, декабрист.

Но что за Гретхен на фоне Гёте протягивает руки в мольбе?
Сначала может показаться, что это дочь венского банкира Амалия Рипп (несколько ее портретов пушкинским пером давно определены), которая через год выйдет замуж за одного из директоров Одесского коммерческого банка и одесского театра, а потому станет Ризнич. Впрочем, тогда рисунок сделан не в 1821-м, кода писалось стихотворение о греческом восстании и умышлялась «Гавриилиада» а двумя-тремя годами позднее, ведь Пушкин познакомился с «негоцианткой молодой», той, что была «толпой рабов окружена», уже в Одессе (см. отрывки из путешествия Онегина).

Вообще-то поэт нередко рисовал на старых черновиках. Но тот ли это случай? Каталог пушкинских чернил, который мог бы тут же разрешить ситуацию, пока не только что не составлен, он даже и не задуман.

Вере Вяземской поэт рассказывал о своей любви к Амалии.

Известно, что ей посвящены стихи: «Простишь ли мне ревнивые мечты…» (1823):

* * *

Простишь ли мне ревнивые мечты,
Моей любви безумное волненье?
Ты мне верна: зачем же любишь ты
Всегда пугать мое воображенье?
Окружена поклонников толпой,
Зачем для всех казаться хочешь милой,
И всех дарит надеждою пустой
Твой чудный взор, то нежный, то унылый?
Мной овладев, мне разум омрачив,
Уверена в любви моей несчастной,
Не видишь ты, когда, в толпе их страстной,
Беседы чужд, один и молчалив,
Терзаюсь я досадой одинокой;
Ни слова мне, ни взгляда… друг жестокой!
Хочу ль бежать: с боязнью и мольбой
Твои глаза не следуют за мной.
Заводит ли красавица другая
Двусмысленный со мною разговор –
Спокойна ты; веселый твой укор
Меня мертвит, любви не выражая.
Скажи еще: соперник вечный мой,
Наедине застав меня с тобой,
Зачем тебя приветствует лукаво?..
Что ж он тебе? Скажи, какое право
Имеет он бледнеть и ревновать?..
В нескромный час меж вечера и света,
Без матери, одна, полуодета,
Зачем его должна ты принимать?..
Но я любим… Наедине со мною
Ты так нежна! Лобзания твои
Так пламенны! Слова твоей любви
Так искренно полны твоей душою!
Тебе смешны мучения мои;
Но я любим, тебя я понимаю.
Мой милый друг, не мучь меня, молю:
Не знаешь ты, как сильно я люблю,
Не знаешь ты, как тяжко я страдаю.

Вскоре Ризнич уедет из России.

Умрет она в 1825-м. Черейский отмечает, что поэт оплачет ее в нескольких стихотворениях: «Под небом голубым страны своей родной…» (1826), «Для берегов отчизны дальней…» (1830), «Заклинание» («О если правда, что в ночи…», 1830).

Перечитаем:

* * *

Под небом голубым страны своей родной
Она томилась, увядала…
Увяла наконец, и верно надо мной
Младая тень уже летала;
Но недоступная черта меж нами есть.
Напрасно чувство возбуждал я:
Из равнодушных уст я слышал смерти весть,
И равнодушно ей внимал я.
Так вот кого любил я пламенной душой
С таким тяжелым напряженьем,
С такою нежною, томительной тоской,
С таким безумством и мученьем!
Где муки, где любовь? Увы! в душе моей
Для бедной, легковерной тени,
Для сладкой памяти невозвратимых дней
Не нахожу ни слез, ни пени.

В первом беловом автографе первый стих звучал: «Под небом голубым Италии своей…» А заголовок у стихов невыносимо говорящий «29 июля 1826».

Известие о смерти былой возлюбленный поэт получил одновременно с известием о казни декабристов. Под текстом стихотворения две строки прозрачного шифра:

«Усл. о см. 25.
Усл. о с. Р. П. М. К. Б. 24».

Это означает:

«Услышал о смерти 25 июля 1826.
Услышал о смерти Рылеева, Пестеля, Муравьева, Каховского, Бестужева 24 июля 1826».

Та «недоступная» (в автографе «неприступная») черта, которая все и объясняет: на новое страдание душевных сил в те дни просто не было.

* * *

Для берегов отчизны дальной
Ты покидала край чужой;
В час незабвенный, в час печальный
Я долго плакал пред тобой.
Мои хладеющие руки
Тебя старались удержать;
Томленье страшное разлуки
Мой стон молил не прерывать.

Но ты от горького лобзанья
Свои уста оторвала;
Из края мрачного изгнанья
Ты в край иной меня звала.
Ты говорила: «В день свиданья
Под небом вечно голубым,
В тени олив, любви лобзанья
Мы вновь, мой друг, соединим».

Но там, увы, где неба своды
Сияют в блеске голубом,
Где тень олив легла на воды,
Заснула ты последним сном.
Твоя краса, твои страданья
Исчезли в урне гробовой –
А с ними поцелуй свиданья…
Но жду его; он за тобой…

ЗАКЛИНАНИЕ

О, если правда, что в ночи,
Когда покоятся живые,
И с неба лунные лучи
Скользят на камни гробовые,
О, если правда, что тогда
Пустеют тихие могилы, —
Я тень зову, я жду Леилы:
Ко мне, мой друг, сюда, сюда!

Явись, возлюбленная тень,
Как ты была перед разлукой,
Бледна, хладна, как зимний день,
Искажена последней мукой.
Приди, как дальная звезда,
Как легкой звук иль дуновенье,
Иль как ужасное виденье,
Мне все равно, сюда! сюда!..

Зову тебя не для того,
Чтоб укорять людей, чья злоба
Убила друга моего,
Иль чтоб изведать тайны гроба,
Не для того, что иногда
Сомненьем мучусь… но, тоскуя,
Хочу сказать, что все люблю я,
Что все я твой: сюда, сюда!

Четыре стихотворения одной женщине. Однако добавим еще и пятое: «Прощание» (1830)»:

ПРОЩАНИЕ

В последний раз твой образ милый
Дерзаю мысленно ласкать,
Будить мечту сердечной силой
И с негой робкой и унылой
Твою любовь воспоминать.

Бегут меняясь наши лета,
Меняя всё, меняя нас,
Уж ты для своего поэта
Могильным сумраком одета,
И для тебя твой друг угас.

Прими же, дальняя подруга,
Прощанье сердца моего,
Как овдовевшая супруга,
Как друг, обнявший молча друга
Пред заточением его.

Почему «в последний раз»? Да потому, что поэт влюбился в Гончарову и сделал ей предложение.

А последние строчки этих стихов – это о последней, случайной встрече с Кюхельбекером на почтовой станции Залазы, под Псковом. Тогда, 14 октября 1827 года, только и успели, что обняться. Жандармы тут же растащили.

Эхо той же темы несостоявшегося побега в Италию еще в одном стихотворном отрывке того же 1830 года:

* * *

Когда порой воспоминанье
Грызет мне сердце в тишине,
И отдаленное страданье
Как тень опять бежит ко мне:
Когда, людей повсюду видя
В пустыню скрыться я хочу,
Их слабый глас возненавидя, —
Тогда, забывшись, я лечу
Не в светлый край, где небо блещет
Неизъяснимой синевой,
Где море теплою волной
На пожелтелый мрамор плещет,
И лавр и темный кипарис
На воле пышно разрослись,
Где пел Торквато величавый,
Где и теперь во мгле ночной
Далече звонкою скалой
Повторены пловца октавы.
Стремлюсь привычною мечтою
К студеным северным волнам.
Меж белоглавой их толпою
Открытый остров вижу там.
Печальный остров – берег дикой
Усеян зимнею брусникой,
Увядшей тундрою покрыт
И хладной пеною подмыт.

Сюда порою приплывает
Отважный северный рыбак,
Здесь невод мокрый расстилает
И свой разводит он очаг.
Сюда погода волновая
Заносит утлый мой челнок…

Это не про Соловки и не про отрока Михаила Ломоносова (как принято считать). Это опять про голодаевскую могилу пятерых повешенных.

Но подробней об этом тут:

http://chernov-trezin.narod.ru/DND/DND_BOOK_web.pdf

С. 141–143.

…Всё было бы так, если б не рисунки Пушкина 1821 года, на которых изображена другая дева – Калипсо Полихрони (1804–1827). Ее портреты один в один совпадают с образом, явленном на фоне Гёте.

Эта юная гречанка бежала с матерью из Константинополя в Одессу, а поэт познакомившись с ней в Кишиневе, нередко навещал ее и заслушивался ее пеньем под гитару «ужасных мрачных турецких песен» (так вспоминал Вигель). Есть свидетельство современницы о том, что Пушкина и Калипсо почти каждый день можно было встретить в городском парке.

Ей посвящены стихи «Гречанке» (1822):

ГРЕЧАНКЕ

Ты рождена воспламенять
Воображение поэтов,
Его тревожить и пленять
Любезной живостью приветов,
Восточной странностью речей,
Блистаньем зеркальных очей
И этой ножкою нескромной;
Ты рождена для неги томной,
Для упоения страстей.
Скажи: когда певец Леилы
В мечтах небесных рисовал
Свой неизменный идеал,
Уж не тебя ль изображал
Поэт мучительный и милый?
Быть может, в дальней стороне,
Под небом Греции священной,
Тебя страдалец вдохновенный
Узнал иль видел, как во сне,
И скрылся образ незабвенный
В его сердечной глубине.
Быть может, лирою счастливой
Тебя волшебник искушал;
Невольный трепет возникал
В твоей груди самолюбивой,
И ты, склонясь к его плечу…
Нет, нет, мой друг, мечты ревнивой
Питать я пламя не хочу;
Мне долго счастье чуждо было.
Мне ново наслаждаться им,
И, тайной грустию томим,
Боюсь: неверно всё, что мило.

В комментариях в пушкинскому десятитомнику читаем: «О ней говорили, что она была любовницей Байрона. К стиху «Скажи – когда певец Лейлы» в рукописи примечание: «См. поэму лорда Байрона Гяур (а не Джаур, как пишут некоторые)».

Нимфа Калипсо семь лет продержала у себя Одиссея, она хотела, чтобы он стал он мужем. А за это обещала ему вечную юность. В устах ссыльного поэта замена имени Калипсо именем Эллеферии вполне естественна. (В пушкинском случае, земной Зевс также вмешался. Но не приказал отпустить Одиссея, а сослал его в новую ссылку.)

Обе – и Амалия, и Калипсо, попали в «Дон-Жуанский список» поэта (см. Ушаковский альбом). Стихи «Эллеферия, пред тобой…» – именно к ней, а не к итальянке Ризнич. Эти южанки немного похожи. (Во всяком случае пушкинисты не раз принимали одну за другую.) Только У Амалии при римском ее носе профиль плоский, вертикальный, а у Калипсо – острый, устремленный вперед.

Еще 19 мая 1828 года Пушкин написал стихотворение, заканчивающееся страшным явлением двух ангелов:

ВОСПОМИНАНИЕ

Когда для смертного умолкнет шумный день
И на немые стогны града
Полупрозрачная наляжет ночи тень
И сон, дневных трудов награда,
В то время для меня влачатся в тишине
Часы томительного бденья:
В бездействии ночном живей горят во мне
Змеи сердечной угрызенья;
Мечты кипят; в уме, подавленном тоской,
Теснится тяжких дум избыток;
Воспоминание безмолвно предо мной
Свой длинный развивает свиток:
И, с отвращением читая жизнь мою,
Я трепещу, и проклинаю,
И горько жалуюсь, и горько слезы лью,–
Но строк печальных не смываю.

Я вижу в праздности, в неистовых пирах,
В безумстве гибельной свободы,
В неволе, в бедности, в гонении, в степях
Мои утраченные годы!
Я слышу вновь друзей предательский привет,
На играх Вакха и Киприды,
И сердцу вновь наносит хладный свет
Неотразимые обиды…
И нет отрады мне – и тихо предо мной
Встают два призрака младые,
Две тени милые – два данные судьбой
Мне Ангела во дни былые!
Но оба с крыльями и с пламенным мечом
И стерегут… и мстят мне оба.
И оба говорят мне мертвым языком
О тайнах вечности и гроба.

Амалия Ризнич. Рисунки Пушкина. 1823 и 1824

Амалия Ризнич. Рисунки Пушкина. 1823 и 1824

Калипсо Полихрони. Фрагмент рисунка Пушкина. 1821

Калипсо Полихрони. Фрагмент рисунка Пушкина. 1821

Три пушкинских портрета Калипсо Полихрони. 1821 и 1822

Три пушкинских портрета Калипсо Полихрони. 1821 и 1822

В черновике напротив строки «В безумстве гибельной свободы…» нарисован кораблик на фоне топографического плана. Бушприт кораблика упирается в точку могилы казненных (на стрелке Малой Невы и западного берега рва между «последней возвышенностью» Голодая и острова Гоноропуло).

См. электронную ссылку выше. С. 152–154.

«Два ангела» в покаянном этом стихотворении – это две безвременно почившие молодые женщины.

Грех не умирает до покаяния. И у Гретхен на рисунке из кишиневской тетради лицо семнадцатилетней Калипсо.

Но почему все же именно Гёте? А потому, что ведьма дает Фауст  волшебный напиток, вместе с которым возвращается молодость. И ту же вечную молодость обещает Одиссею нимфа Калипсо. В пушкинском варианте дивная, заморская нимфа носит фамилию Полихрони.

Андрей Чернов
18–19 мая 2013

См. также на «Несториане»:

О СВОБОДЕ И ЛИЦЕЙСКОМ БРАТСТВЕ

https://nestoriana.wordpress.com/2013/05/29/o-liceyskom-bratstve/

Advertisements

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

Information

This entry was posted on 19.05.2013 by in Рисунки Пушкина.

Навигация

Рубрики

%d такие блоггеры, как: