несториана/nestoriana

древнерусские и др. новости от Андрея Чернова

ГОВОРЯЩИЕ ИМЕНА В «ГАМЛЕТЕ»

tycholrg-777

Текст в картуше: «Портрет Тихо Браге, сына Оттона, датчанина из Кнудструпа (Knudstrup) и жителя Ураниенборга (Uranienborg) на острове Вен (Huenna) в датском [проливе] Геллеспонте (Hellisponti), основателя Астрономического Инструментария и хранителя старинных находок и строений. В возрасте сорока лет. От Рождества Христова 1586».

1. ТЁМНЫЙ СТИЛЬ И ПОЭТИКА ЗАГАДОК

Шекспир любит давать своим героям имена со значением.

Но наиболее последовательно это проявляется в «Гамлете».

Почему?

Датский историк рубежа XII–XIII веков Саксон Грамматик в труде «Деяния Данов» привел текст саги о короле Амлете, правившем в Ютландии еще в языческие времена (то есть до 827 г.). Здесь впервые изложена история, ставшая основой шекспировской трагедии. У Саксона и у пересказавшего вслед за ним этот сюжет французского писателя Франсуа Бельфоре (1576) принца зовут Amleth(us).

Вот что писал Георг Брандес по поводу древней саги  о принце Амлете:

«О безумных речах Амлета говорится, что лгать он не хотел; поэтому он придавал двойственный смысл своим словам, так что хотя и говорил постоянно то, что думал, но все же выражал это так, что нельзя было понять, думает ли или знает ли он, что говорит, – формула, столь же хорошо подходящая к глубокомыслию шекспировского Гамлета, как к наивным, загадочным речам ютландского Амлета».

http://www.modernlib.ru/books/brandes_georg/shekspir_zhizn_i_proizvedeniya

(с. 28 электронной пагинации)

Это называется темным стилем.  Во времена Саксона Грамматика он был распространен по всей ойкумене – от Ирана до Исландии. Архаическая поэтика двусмыслиц весьма пригодилась Шекспиру.

Считается, что Шекспир в Эльсиноре не был, ведь Эльсинором (англ. Elsinore) называется не замок, а расположенный у его стен городок. (Так, находясь, к примеру, в московском кремле, можно утверждать, что ты в России, можно, что в Москве, а можно, что в Кремле.) Но во всех четырех случаях в пьесе как раз и идет речь не о замке, а о городе: А если вы явились как друзья, по-дружески и откройте, что вы потеряли в Эльсиноре…; Господа, милости прошу в Эльсинор!; Актеры в Эльсиноре, милорд!; Друзья, мы прощаемся до вечера. Добро пожаловать в Эльсинор! Первые две и последняя реплика принадлежат Гамлету, третья Полонию.

Не мною замечено, что в датском имени Эльсинора (Elsinore) – Helsingør (Хельсингер) англичанин может услышать и существительное hell (ад), и sin (грех), и gør, которое для соплеменников Шекспира было созвучным родному to go. (По-русски это милое местечко могло бы называться Адовратск.)

Имя Hamlet связывали к древнеисландским именем Amloði. (Здесь первичным, видимо, является воспоминание о каком-то забытом языческом боге, или великане.) В «Младшей Эдде» (начало XIII в.) цитируется полустрофа скальда Снэбьёрна, у которого «жёрновом Амлоди» названо море.

Впрочем, в XVI веке в Исландии, Дании и Швеции бытововали и другие, чем у Саксона Грамматика, письменные и устные версии амлетовского сюжета. (См. Чекалов И. И. Проблема множественности источников сюжета о Гамлете и Амлет как мастеровой в «Деяниях данов» Саксона Грамматика. // Слово в перспективе литературной эволюции: К 100-летию М. И. Стеблин-Каменского / Отв. ред. О. А. Смирницкая; Сост. О. А. Смирницкая, Ф. Б. Успенский. М., 2004.)

http://norse.ulver.com/articles/hamlet.html

Однако английское Hamlet – «группа домов или небольшая деревня, входящие в приход другой деревни или города, а также село без церкви». Поэтому для англичанина имя Hamlet звучало как «князь, у которого во владении hamlet», т. е. ни кола ни двора. Русский аналог был бы князь Безземельный, или, скажем, боярин Николаев-Нидвораев.

Родившийся в 1584 г. и умерший в 1596 г. единственный сын Шекспира в церковных книгах записан как Hamnet, Hamlet, Amblett.

И еще: «Когда Шекспиру было лет шестнадцать, некая незамужняя девица, Катарина Гамлет, утонула в реке Эйвон поблизости от Стратфорда. Подозревали самоубийство, и ее похоронили без обычного церковного обряда» – пишет А. А. Аникст.

Офелия – от греческого прилагательного aphelēs (простой, прямодушный, бесхитростный) с комичной заменой начального «А-» на «О-» (прАстушка, если передавать эту игру по-русски).

<Лаэрт> – персонаж древнегреческой мифологии, царь Итаки, отец Одиссея.

Клавдий – римский императорор, супруг распутной Мессалины, имя которой стало классическим символом разврата.

Гертруда. По Саксону Грамматику мать Амлета зовут Герута. В первом варианте трагедии (Первое кварто) превратилась в Гертред (Gertred), а во Втором – в Гертрард (Gertrad).

Созвучное греческое geron – старик, старуха. (Напомним, что Шекспиру эта тема близка и понятна: его жена была старше его на восемь лет, в 1600-м ей 44.)

Фортинбрас (в переводе с французского) «сильная рука». По-английски это могло бы звучать strong-in-arm.

Полоний. Polonius – средневековый латинизм («поляк»).

В Первом кварто Полоний назван Corambis.

Полагали, что это от латинского crambe – «разогретая капуста» (в значении ‘скучный, надоедливый старик’).

Комментарий С. Л. Николаева: «Polonius тоже к Риму не имеет отношения, т. к. значит «польский». По-испански Cаrambа – междометие, что-то вроде «черт возьми», – возглас удивления, недовольства, раздражения или восхищения. Кроме того: caramba 1) карамба (музыкальный инструмент) 2) карамба (старинный народный напев) 3) карамба (старинный креольский танец) 4) карамба (негритянский танец). Но этих креольских значений Шекспир не мог знать. В испанском целый набор похожих ругательств: caramba, carajo, caracoles, caray. похоже, что исходное здесь carajo, которое в диалектах значит просто «х–й» и имеет этимологию – португ. caralho, катал. carall с тем же значением. В этом случае caramba – это просто эвфемизм, типа русских хер и хрен. Среди англичан caramba была, разумеется, известна через пиратство».

Итак, Полоний, первый министр двора Клавдия, сделан поляком. Почему?

В 1598 году в Англии была переведена и издана под названием «Советник» книга «De optimo senatore» (латинские издания: Венеция, 1568 и 1593) польского епископа и одновременно королевского секретаря Польши Лаврентия Гослицкого (Wawrzyniec Grzymała Goślicki). Книга вошла в моду: в ней, в частности, утверждалось, что закон выше короля (покровитель Шекспира Яков VI придерживался ровно противоположного мнения, и это через несколько десятилетий привело страну к революции).

Но может быть и еще одно объяснение. В переводе с языка западной культуры, поляк – это славянин, потомок скифов, сладкий и коварный человек  Востока. Во времена Шекспира самым  знаменитым поляком был Коперник (его книга «О вращении небесных сфер» издана в Нюрнберге в 1543 году) и, видимо, сквозь образ хитроумного Полония просвечивает шекспировское уважение к геоцентрической картине мира (если не Птолемея, то Тихо Браге) и неприятие оскорбляющей память Аристотеля гелиоцентрической системы мироздания. (Вспомним слова «Гамлета»: «…Этот чудеснейший из пологов, свод воздуха, смотрите, этот превосходно подвешенный небесный свод, эта величественная кровля, изъеденная золотым огнем…» Вспомним и то, что театр Шекспира назывался «Глобус». То есть именно Земной шар поставлен Шекспиром в центр мироздания.)

Космогонический сдвиг Солнца (равно как сомнения в этом сдвиге) явлены в любовной записке Гамлета Офелии, которую оглашает Полоний:

Doubt thou the stars are fire;
Doubt that the sun doth move;
Doubt truth to be a liar;
But never doubt I love.

Переведем:

Сомневайся, что звезды огненны,
Сомневайся, что солнце движется,
Сомневайся, что есть правда, а что ложь,
Но не сомневайся в моей любви.

То есть для Гамлета (а в этом случае и для Шекспира) геоцентрическая система мира незыблема.

В заметке «Куда сбежал Шекспир в 1585 году?» я предположил, что в начале Англо-Испанской войны молодой драматург отбывает в Данию, в Эльсинор (Хельсингёр).

https://nestoriana.wordpress.com/2013/02/04/helsinor/

Ключом тут становится фраза Гамлета «Я безумен только при норд-норд-весте. Когда ветер с юга, сокола от цапли я отличу».
Откуда такая азимутная точность?

Лондон куда южнее Эльсинора. Но чтобы из первого попасть во второй, надо долго плыть сначала на север, а потом, обогнув Ютландию, практически на юг. А Норд-норд-вест – это направление от Эльсинора даже не на мыс Скаген (северная оконечность Ютландии, 225 км от Эльсинора), огибая который суда заходят в Северное море, а на восточный берег лежащего в проливе Каттегата острова Лесё. Из этой точки и появляются на горизонте идущие из Атлантики в Балтику корабли.

Для находящегося в Эльсиноре англичанина дым отечества доносит именно норд-норд-вест. Но Гамлет – датчанин, и этот вздох сводящей с ума ностальгии принадлежит не ему, а самому Шекспиру.

Исчезновение Шекспира на целых семь лет из поля зрения исследователей вовсе не удивительно, если помнить, что 1585-м начинается Англо-Испанская война. Молодой Шекспир был вполне в состоянии принять в ней участие.

Дания была союзницей Англии, испанские Нидерланды (герцог Альба) воевали на стороне Филиппа II.
А потому «ветер с юга», при котором Гамлет и Шекспир отличают сокола от цапли, это ветер в паруса Великой армады: если тебе грозит неожиданное появление врага, некогда предаваться ностальгической меланхолии.

Восседающий на стене сокол был гербом первой столицы Дании – города Роскилле (дат. Roskilde), порта на берегу Роскилле-фьорда на острове Зеландия, находящегося в 30 км западнее от Копенгагена. Ее герб известен с 1286 года. Полагают, что город сохранил первую эмблему датских королей и взят из символики империи Карла Великого.
Сокол на стене – символ бдительности. Но по средневековым геральдическим канонам цапля также символизировала бдительность.

В каком же контексте звучат эти слова?
Да в контексте появления двух школьных друзей Гамлета. Тех самых, «за которыми посылали». И которых король подсылает к Гамлету выведать тайну его сумасшествия. Что принц тут же и угадывает.

Скорее всего, Шекспир попадает в Эльсинор в составе какой-то английской миссии (военной ли, дипломатической). И потому действие «трагедии о Гамлете» из Ютландии (так по Саксону Грамматику) перенесено в Зеландию. Здесь, всего в нескольких километрах от построенного Фредериком II замка Кронборга, где и разворачивается сюжет Гамлета, в те годы находилась первая в Европе астрономическая лаборатория. Тот же Фредерик II подарил вместе с островом Вен великому датскому астроному Тихо Браге.

Остров Вен

«Датский Геллеспонт» – пролив Эресунн (Зунд), на двух берегах которого находятся и датский Эльсинор (Хельсингёр), и шведский Хельсинборг. А южнее их – обсерватория Тихо Браге на острове Вен. А греческий Геллеспонт (Hellespontus) –  древнегреческое название пролива Дарданеллы, отделяющего фракийский Херсонес от Азии. Назван по имени Геллы, дочери Атаманта и Нефелы, упавшей со златорунного барана и утонувшей в проливе по пути в Колхиду. 

0_81fc7_802f1903_L

Ураниборг (Ураниенборг)

Ураниборг (Ураниенборг)

А потому очень трудно объяснить простым совпадением то, что имена и гербы Розенкранца и Гильденстерна (Rosenкrans и Guldestere/ Guldensteren) обнаружены на двух вариантах прижизненной (1586) гравюры датского ученого Тихо Браге, в юности студента Виттенбергского университета. Здесь, в Виттенберге, в 1566 году на студенческой дуэли (поводом послужил спор о том, кто лучше знает математику) Тихо лишился кончика носа, а потому всю оставшуюся жизнь носил протез из сплава золота и серебра.

Тихо Браге

Тихо Браге

Известно, что июне 1582-го Перегрин Берти, лорд Уиллоби (Peregrine Bertie, Lord Willoughby), отправился послом королевы Елизаветы в датский суд в Эльсиноре, чтобы наделить короля короля Фредерика II званием рыцаря ордена Подвязки. Вновь он появляется в Эльсиноре в 1585 году и проводит там без малого полгода, ведя переговоры с королем. В Эльсиноре Берти встретился с астрономом Тихо Браге и его кузенами Фридрихом Розенкранцем (Frederick Rosenkrantz) и Кнудом Гильденстерном (Knud Gyldenstierne).

Перегрин Берти, 13-й барон Уиллоуби де Эресби. Портрет работы Роберта Пика. Старшего. Ок 1588-90.

Перегрин Берти, 13-й барон Уиллоуби де Эрсеби. Портрет работы Роберта Пика. Старшего. Ок 1588-90.

Перегрин Берти, лорд Уиллоби

Перегрин Берти, лорд Уиллоби

После этого он возглавляет немногочисленный английский корпус в Нидерландах, храбро воюет, истратив на содержание войска собственное состояние. И ведет активную переписку с лордом-казначеем Бёрли (эдакий Лаврентий Берия XVI века, создатель тайной полиции королевы Елизаветы, отправивиший на эшафот Марию Стюарт; его справедливо полагают прототипом шекспировского Полония). Тот не присылает Берти ни продовольствия, ни денег, и это приводит к тому, что солдаты начинают умирать от голода.

Уильям Сесил лорд-казначей Бёрли

Уильям Сесил лорд-казначей Бёрли

Прототип Полония – Уильям Сесил, 1-й барон Берли (1520 или 1521– 1598) — глава правительства королевы Елизаветы Английской, государственный секретарь в периоды с 1550 по 1553 и с 1558 по 1572 год, лорд-казначей Англии с 1572 года, отец английских спецслужб, организатор заговоров и разоблачитель оных. Это он добился обвинения и казни Марии Стюарт.

Вероятно, где-то в окружении Перегрина Берти и стоит искать молодого Шекспира.

Эдуард де Вер, 17-й граф Оксфорд. Портрет работы Маркуса Герардса-младшего

Эдуард де Вер, 17-й граф Оксфорд. Портрет работы Маркуса Герардса-младшего

Несколько ранее, в августе 1585-го, брат Перегрина Берти назначен командовать английскими войсками в Нидерландах. Это тот самый содержавший свою театральную труппу Эдвард Де Вер, граф Оксфорд, которого в начале XX века английский шекспировед Джон Томас Луни объявил «настоящим автором пьес, приписываемых Шекспиру». Де Вер и сам был известным поэтом, и поддерживал поэтов и драматургов как меценат. Но он далек и от Эльсинора, и от Тихо Браге.

* * *

В ноябре 1572 года в созвездии Кассиопеи Тихо открыл вспышку сверхновой звезды.  Было это спустя месяц после Варфоломеевской ночи. В тот год ждали новых несчастий, и поэтому сверхновая Тихо многих напугала.

«Однажды вечером,– писал Тихо Браге,– когда я, по обыкновению, осматривал небосвод, вид которого был мне так хорошо знаком, я, к неописуемому моему удивлению, увидел близ зенита в Кассиопее яркую звезду необыкновенной величины. Пораженный открытием, я не знал, верить ли собственным глазам…»

И уже в наше время астрономы обнаружили, что предвещающая появление Призрака звезда, о которой говорит стражник Бернардо (The ‘star that’s westward from the pole’ – Hamlet, Act I, sc. 1), находится именно в той области небосвода, в созвездии Кассиопеи («западней Полярной»), где сияла сверхновая Тихо Браге. Она была ярче Венеры, свет ее пробивал облака. И можно было ее наблюдать без малого полтора года.

(Donald W. Olson, Marilynn S. Olson, and Russell L. Doescher. The Stars of Hamlet. // Sky & Telescope, November 1998, pp. 68–73).

В «Гамлете» (подстрочник мой):

БЕРНАРДО:

                                     Минувшей ночью,

Когда звезда, что к западу от полюса,

Приступила к своей работе по освещению той части неба,

Где теперь она горит… Марцелл и я,

Как только колокол пробил час…

Дело происходит как раз поздней осенью, или в начале зимы. Описание не оставляет сомнения в том, что имеется в виду именно зловещая звезда Тихо. Иначе упоминание Бернардо о звезде становится просто досужей болтовней, не имеющей ни астрономического, ни драматического, ни просто какого-либо смысла. У Шекспира же смысл вполне пророческий, цареубийственный: Горацио после появления звезды Тихо приказывает Марцеллу рубить Призрака алебардой. Что тот и делает. (Хотя и ужасается тому, что творит.)

Нетрудно (хотя этого и не сделано) установить, когда пишется «Гамлет».

Принц сообщает другу: «Ей-богу, Горацио, в последние три года я стал замечать, что времена обострились, и носок крестьянина начинает натирать пятку дворянина…» (Акт 5, сцена 1 по традиционному делению).

То есть дело идет к краху привычного мироустройства. Обратимся к истории Англии: в 1596 г. крестьянские волнения прокатились по Оксфордширу и начались голодные бунты в городах и селах Кента, а также в Восточной и Западной Англии. Цитирую: «Летом 1596 г. цены на продукты питания по сравнению с 1593 г. возросли в три раза.  Уже в 1596 г. в Уилтшире бедняки собираются в отряды по 60—100 человек и отнимают зерно на проезжих дорогах у торговцев. Летом этого года имела место попытка поднять бунт среди солдат в Колчестере, а осенью произошло восстание в Оксфордшире, вызванное голодом, высокими ценами и огораживаниями. В 1597 г. толпы голодных нападали на обозы, везущие хлеб в гавани, а около Линна они захватили целый корабль с зерном. Из западной Англии доходят слухи о том, что все готово к восстанию. В апреле же бунты вспыхивают в Кенте. Лондонские городские власти охвачены паникой. В городах распеваются баллады весьма мятежного содержания, местами возникают голодные бунты. Правительство опасается возможного существования тайного объединения недовольных, а поэтому переходит к энергичным мерам. Так, например, в 1596 г. в графстве Сомерсет 40 человек было казнено, 35 заклеймено, 37 наказано плетьми и т. д.

В 1597 г. цены на продовольствие поднялись еще выше. Бродяжничество и нищета не могли быть остановлены ни тюрьмой, ни плетьми, ни казнями».

(В. В. Штокмар.  История Англии в Средние века. Гл. IX.)

http://www.sedmitza.ru/text/443045.html

Итак, времена обострились в 1596-м. На основании этого мы можем заключить, что поставленный в сезон 1600/1601 гг. «Гамлет» писался в 1599 г., то есть на самом пике эсхатологических ожиданий, традиционных в Средневековье для конца любого столетья.

От 1599 года ровно полвека до казни Карла I. И именно в роковом 1599-м рождается Кромвель.

*     *     *

В 1576-м по приглашению датского короля Фредерика II (строителя «гамлетовского» замка Кронборга!) он основал на расположенном между Эльсинором и Копенгагеном острове Вен первую в Европе астрономическую обсерваторию. 

laboratoriya Tiho 1587

Астрономическая обсерватория Тихо Браге. Гравюра 1587 г.

Тихо Браге считал, что планеты вращаются вокруг солнца, а солнце вокруг земли.

Астроному наносили визиты королевские особы. Шотландский король Яков VI, будущий покровитель шекспировского «Глобуса» английский Яков I, женившись на младшей дочери Фредерика II Аннне Датской,  в 1590 году навестил Тихо Браге (до этого он посетил Копенгаген и Эльсинор) и посвятил ему три сонета. И не просто посвятил, а сам и опубликовал их.

Яков VI в возрасте 20 лет. 1586

Яков VI в возрасте 20 лет. 1586

В детстве Тихо при живых родителях был усыновлен своим дядей адмиралом Йоргеном Браге и воспитывался в его поместье. (В «Гамлете» Йоргеном зовут эльсинорского трактирщика.) Когда-то адмирал спас короля Фредерико II: во время торжественной процессии чем-то напуганный конь сбросил его с моста в ледяную воду, и ехавший сзади Йорген, не раздумывая, бросился за королем. Тот выжил, дядя же умер от воспаления легких.

Розенкранц и Гильденстерн – имена его далеких предков Браге по отцовской линии. Герб Гильденстерна – и впрямь золотая звезда на синем фоне (так на раскрашенном варианте гравюры).

Розенкранц – от немецкого Rosencrantz (венок из роз, чётки). Но за нежными лепестками таятся шипы. Роза в средние века была символом молчания.

В Первом кварто героя зовут Россенкраст (Rossencrast). Во Втором кварто Rosencraus (Розенкраус) – розовый рюш/оборка/завиток.

Принято считать, что имя Гильденстерн – искаженное немецкое выражение «золотая звезда». Но было бы не по-шекспировски, если б имена приятелей-предателей не подверглись саркастическому переосмыслению. И здесь Шекспир играет на том, что stern – ‘корма, зад, задница’. Мнение С. Л. Николаева: «Поскольку английское gild – ‘золотить’, gildenstern для англичанина звучит (и звучало), как «позолоченная корма» (хотя, разумеется, это немецкая фамилия со -stern «звезда»). При этом по-английски guilder – ‘голландский гульден’, guild – ‘гильдия, цех, союз’. (По-русски такая фамилия звучала бы Златозад; Рублевый Зад; Гильдия Задниц.) Жеребец и Златожоп – чудная парочка.

Игра с именами школьных друзей принца началась еще в Первом кварто (то есть, видимо, она существовала уже в дошекспировском «Пра-Гамлете»). Там, как заметил С. Л. Николаев, они звучали несколько по-иному: Rossencraft (Ross – жеребец; Kraft – сила) и Gilderstone – Жеребячья Мощь и Позлащенный Камень (позолоченный камень, весом, равным слитку; булыжник от позолотчика; позолоченная пустышка).

Когда король путает «пол» шпионов, королева немедленно его поправляет:

Г и л ь д е н с т е р н

                                …Но мы оба

И повинуемся, и отдаемся

Всецело вашей воле, а свою

Кладем у ваших ног…

К о р о л ь

                                                       Благодарим

Вас, Розенкранц и благородый Гильденстерн!

К о р о л е в а

…Вас, Гильденстерн и благородый Розенкранц!

В оригинале:

KING CLAUDIUS: Thanks, Rosencrantz and gentle Guildenstern.

QUEEN GERTRUDE: Thanks, Guildenstern and gentle Rosencrantz:

Гертруда по-женски наблюдательна: чем-чем, но gentle Гильденстерн быть не может.

Впрочем, начальные имена школьных приятелей принца восходят, видимо, к дошекспировской пьесе. Цитирую Википедию:

«Анализ, произвёденый при помощи сопоставления Первого и Второго кварто, показал, что в обоих изданиях до деталей совпадает текст третьестепенного персонажа — Марцелла. Некоторые другие маленькие роли тоже очень точно воспроизведены в Первом кварто, если сравнить их с соответствующими местами текста Втором кварто. Так как известно, что в театре Шекспира на долю одного актёра иногда приходилось исполнение двух-трёх ролей в одной и той же пьесе, то очевидно, что текст первого издания «Гамлета» был создан актёром, игравшим роль Марцелла и другие второстепенные роли в трагедии. Там, где он присутствовал на сцене, он лучше запоминал и речи других персонажей.Таким образом, кварто 1603 г. (Первое кварто) не вариант трагедии Шекспира, а её искаженный текст, составленный кем-то, кто использовал при этом отдельные пассажи из дошекспировского “Гамлета”».

Если правда, что в Первом, пиратском кварто здесь отразились имена кидовского «Пра-Гамлета», то надо констатировать, что Шекспир не счел возможным воспользоваться каламбуром предшественника и предложил свой вариант того же вольного сюжета.

Имя Йорик как будто «склеено» из названий двух городов – Уорика и Йорка. (Шекспир родился в городе Стратфорд-он-Эйвон в графстве Уорикшир.) Йорик (Yorick) считается переиначенным Шекспиром датским именем Jorg (Георгий).

Имя Озрик (Osric) созвучно с osier (ива). Именно к иве, дереву скорби и смерти, в последнюю минуту своей жизни приходит и Офелия.

А если так, то появление Озрика в последней сцене подобно явлению ангела смерти.

Поскольку в шекспировской трагедии дело происходит не в Палестине, а в Дании, драматург должен был скандинавизировать имя ангела смерти. Азраил – архангел смерти еврейских и исламских преданиях, помогающий людям перейти в иной мир. Слово происходит от формы арабского имени Azra’il или Azra’eil (عزرایل), которым традиционно называют ангела смерти, помогающего людям перейти в иной мир, в исламе и некоторых преданиях евреев. Почему же тут Озрик?

В «Гамлете» есть и другое роковое, «могильное» имя – Йорик. Можно предположить, что под его влиянием Азраил и превращается в Озрика, ведь в таком виде это имя звучит вполне по-скандинавски, как Рюрик (Rørik – старо-норвежский язык и старо-датский языки), или Хёдрик.

Из письма лингвиста С. Л. Николаева:

«1) Английские имена на -rik были, но они были скандинавского происхождения. Насколько они бытовали во время Шекспира, надо узнать. Но рифмовка с Йориком говорит, что -рик воспринимался как «датскизм». 2) Есть английский (по-видимому старинный, т.к. современный с Azr-) вариант написания имени демона – Ozryel. (Кроме того: Izrail, Azrin, Izrael, Azriel, Azrail, Ezraeil, Azraille, Azryel.)

Если таковой бытовал при Шекспире, то ты прав на 100%.  В Оксфордском (огромном) Азраила ни в какой форме почему-то нет. Но поскольку Ozryel вовсю используется нынешними «готами», вариант англичанам известный. Озрик, возможно. Это действительно скандинавское имя, Os- в нем то же что в Os-wald (по-английски читается Озуалд), -рик понятно».

Как объяснил мне С. Л. Николаев, этот заимствованный германцами суффикс изначально был кельтским. При этом надо помнить, что Шекспир не лингвист, и для него, как и для его зрителей, не было разницы, имеют они дело с этимологическим суффиксом, или со «скандинавским маркером, то есть с простым созвучием в духе народной этимологии вроде слов «спинжак» и «полуклиника».

Озриель – один из каббалистических демонов. («Энциклопедия еврейской демонологии»).

Имя Озрик было как бы скандинавским, а потому било в точку. (Году в 1997-м приехавшего на гастроли в Осло Майкла Джексона звали Мекаэль Якобсон. В шутку, конечно.)

Имя нормандского фехтовальщика Ламора, о котором король рассказывает Лаэрту, по Первому фолио звучит как «Смерть» (от французского la mort).

2. ЗАГАДКА ГОРАЦИО 

Жак Луи Давид. Эскиз к картине «Клятва Горациев». 1783

Шекспир-драматург писал для Шекспира-режиссера. Ремарки в «Гамлете» скупы и неполны. В тексте нет интермедий (у Марло есть!). Отсутствие в опубликованных текстах ремарок и интермедий можно объяснить желанием Шекспира сохранить пьесу от тиражирования конкурентами.

Шекспир умирает в 1616 г. В 1642 г. начинается Английская революция. Две гражданские войны (1642–1646 гг. и 1648 г.), казнь Карла I (1649 г.), семь лет военной диктатуры Кромвеля (с 1653 г.) и восемнадцать лет запрета театров (вплоть до реставрации Стюартов в 1660 г.). Вспомнили о Шекспире лишь через полвека после его смерти.

Итак, три издания с «текстом слов» и наше незнание авторской версии происходящего на сцене. При такой ситуации ключом к «Гамлету» может быть только сам текст. Будем же исходить из презумпции его художественности (как в подобных случаях советовал поступать Д. С. Лихачев). Кажущаяся невнятность и темнота текста – скорее всего, свидетельство нашего непонимания поэтики «Гамлета», и ссылки на «условность» шекспировского театра тут не проходят, ибо этого театра мы как раз и не знаем.

Шекспировский зритель просто бы не выдержал действия, логику которого он не был бы в состоянии проследить. Все, что прямо не следует из слов, должно было компенсироваться (и даже комментироваться) игрой актера. Задача исследователя – выделить темные места и определить, составляют ли они некую систему. Мы должны, как сказал бы Полоний, понять логику шекспировского «безумия» и, опираясь на текст, произвести реконструкцию авторского замысла. Нас должны интересовать не собственные трактовки или «режиссерские находки», а то, что Владимир Набоков, столь многому научившийся у Шекспира, называл «узором Мнемозины».

Ключ к разгадке характера Горацио – также в самом имени «Horatio».

Как заметил московский лингвист Антон Иваницкий, кроме слова «рацио» в имени «Горацио» звучит еще и словцо, бытовавшее в XVII веке и бытующее до сих пор: whore (шлюха, проститутка). При этом «w» в слове whore не произносится. Слово whore (как глагол) употребляется и Гамлетом, говорящим, что Клавдий whored («облядил») его мать.

Антон Иваницкий (это он интерпретировал имя города Эльсинора как Адовратска) продемонстрировал шекспировскую игру темным стилем и на другом примере:

Words. Words. Words. – Слова. Слова. Слова.

Но на слух это:

Word. Sword. Swords. – Слово. Меч. Мечи.

Впрочем, как бы это ни произносилось в живой речи, перед нами редчайший случай полной графической рифмы: не изменив ни буквы, мы внутри одного высказывания получили другое.

Сравнение слов с клинками в пьесе звучит трижды (из уст Гамлета, Клавдия и Гертруды), и этот гамлетовский каламбур, надо думать, обыгрывался на сцене, ведь в нем звучит предупреждение Полонию, который и погибнет от меча Гамлета из-за попытки подслушать его слова. (Произнося Words. Words. Words, игравший Гамлета актер мог, к примеру, трижды вонзить клинок в пол).

Горацио – человек рацио и карьерист. Да, он – философ-стоик. Но и Макиавелли стоик. Стоическая философия в её возрожденческом восприятии и была самой удобной маской для политиканства.

Имя Горацио оканчивается на «о». Это типично итальянское окончание: Паоло, Леонардо, Джакомо, Доменико и т. д. У нас так звучат украинские фамилии Матвиенко, Диденко… И если в анекдоте действует сержант Сидоренко, то никому не придет в голову уточнять, что он малоросс.

А вот латинизированные имена с окончанием «us» для автора «Гамлета» – знак общеевропейской цивилизации. Латынь в шекспировские времена была тем, чем для нашего века стал английский. И стражник «Марцеллус» – хоть и швейцарец, но не итальянец.

Горацио – такой же итальянский швейцарец, как его приятели-стражники Франциско и Бернардо. Сюда же следует отнести и шпиона Рейнальдо, и начальника канцелярии Клавдия – Клавдио.

Обратим внимание на этот ряд: стражники, шпионы, канцелярские крысы. Он не слишком политкорректен, но в средневековой Европе швейцарцев ненавидели, ибо именно они были профессиональными наемниками при дворах монархов. (Русское «швейцар» – это первоначально именно об охраннике-швейцарце.)

Вспомним: «Горацио, ты с нами?» – «Лишь отчасти» (A piece of him – «кусок его»). Добавим, что он еще и«частично верит»: HoratioSo have I heard and do in part believe it. (I, 1). Но «отчасти верить» или «отчасти доверять» – значит и не верить, и не доверять. Человек, который отчасти с друзьями и способен частично верить, опасен в первую очередь для своих же друзей.

Припомним и попытку свалить вину в неудаче переговоров с Призраком на петуха, якобы вспугнувшего тень короля (из-за чего, мол, тот и не открыл Горацио свою тайну).

Вот лишь некоторые штрихи к портрету Горацио:

– Судя по поведению в пьесе, Горацио не друг Гамлета (хотя сначала Горацио аттестует себя слугой Гамлета, а тот возражает и называет его именно другом – good friend). Горацио прав: он всего лишь слуга и fellow-student, однокашник принца по университету (как Розенкранц и Гильденстерн – школьные однокашники).

– Первое, что мы узнаем про Горацио, когда тот приходит к принцу, это то, что Горацио, по мнению Гамлета, склонен к «mock» (насмешке, мистификации). По тексту понятно, что Гамлет приехал в Эльсинор еще до смерти отца. Иначе бы он не спрашивал Горацио, что заставило того вернуться, и Горацио, который оказался не готов к столь простому вопросу, не отвечал бы: «I came to see your father’s funeral» (приехал увидеть похороны вашего отца). На что Гамлет просит Горацио не насмешничать и не передергивать.

От Виттенберга до Эльсинора полтысячи километров по прямой. Во времена Шекспира телеграфа не было, самолеты не летали, так что успеть на похороны Старого Гамлета fellow-student никак не мог. Вот Гамлет и язвит: «I think it was to see my mother’s wedding» (я думаю, ты приехал посмотреть свадьбу моей матери). Со смерти старого Гамлета прошло уже четыре месяца и более трех месяцев с того дня, как Гертруда вышла замуж за Клавдия. Значит, все это время Горацио при дворе не появлялся. Что он делал? Мы не знаем. Понятно только, что он жил не в замке, а в городе, но почему-то сошелся с дворцовыми стражниками-швейцарцами. И к Гамлету он приходит после того, как приятели-стражники рассказал ему о Призраке, а потом и взяли с собой на ночное дежурство.

Но запомним, что Горацио сфальшивил в первом же ответе на первый же вопрос Гамлета. За что тут же и был высмеян.

– Не поверил Гамлет и тому, что Горацио был отчислен из университета из-за прогулов. Ибо «гулять» (прогуливать и пьянствовать) – не в характере Горацио.

– Горацио – человек, умеющий собирать и анализировать информацию: он недавно в Эльсиноре, но прекрасно осведомлен о событиях, происходящих не только в Дании, но и в Норвегии. После объяснения Гамлета с отцом Марцелл спрашивает: «Как вы, принц?», а Горацио: «Какие новости?… » И, получив, ответ («Прекрасные!»), торопит: «Говорите, милорд!»

– В первой же своей реплике в пьесе Горацио аттестовал себя одним из «друзей этой страны» (friends to this ground). Сказано в шутку, но он и впрямь умеет то, чему никогда не научится Гамлет, которого королева просит «взглянуть на Данию как друг» (let thine eye look like a friend on Denmark). Шекспировское противопоставление Горацио и Гамлета начинается с первого появления и буквально первых слов виттенбергского псевдогуляки.

– Трусоват. Испугался вывода Бернардо «покойный государь – причина войны» (вывод логично следовал из рассказа самого Горацио) и наплел с три короба лжепророчеств. Перепугался, когда увидел Призрака, но быстро освоился, поняв, что Призрак не обращает на него внимания, а значит, лично ему не опасен.

– Убежден, что Призрак – это отец Гамлета, но попытается не пустить Гамлета говорить с ним, мол, а вдруг отец заманит сына в пучину или на скалу, там примет другой ужасный образ и подтолкнет к безумию?

– Мечтает разбогатеть. Последний вопрос к Призраку: не прятал ли он при жизни в землю сокровищ?

– Хочет, чтобы Марцелл остановил Призрака, а когда видит, что это не удается, приказывает ударить того алебардой. Гамлету он об этом не расскажет, соврет, что Призрак прошел «на расстоянии его жезла» (а не алебарды Марцелла!): «within his truncheon’s length». Другими словами, если надо, то Горацио солжет Гамлету даже при свидетелях. Этим упоминанием о мнимом королевском жезле, Шекспир обращает наше внимание на то, что Горацио не рассказал Гамлету, как лихо рубили швейцарцы тень отца принца.

Перед нами метафора цареубийства, причем мистического, посмертного. И совершено оно по приказу Горацио. Суеверный и совестливый Марцелл это чувствует, и Горацио довольно неловко пытается перед ним оправдаться, перекладывая вину на самогò старого Гамлета: «И тогда оно вздрогнуло, как виноватое существо, услыхавшее ужасный призыв». Гамлету он расскажет совершенно противоположное. Процитируем:

«Все же один раз, как мне показалось, оно подняло голову и сделало движение, как будто собиралось заговорить. Но как раз в это мгновение громко запел петух, и при этом звуке оно поспешно убежало прочь…» (перевод М. Морозова, I, 2).

В разговоре с принцем поминать о «вине» покойного его отца в развязывании войны неглупый Горацио не станет.

Полемизируя со мной в альманахе «Anglistica» (№ 9, Москва – Тамбов, 2002 г.), Игорь Шайтанов пишет, что приказ Горацио бить Призрака алебардой не может быть метафорой цареубийства и что «алебарда – не орудие мистического цареубийства, а испытания мистического существа, орудие, которым воспользовались за неимением лучшего».

Это правда. Но подняли боевой топор на безымянного призрака, а попали в уже и до этого убитого покойного короля. Вот признание Марцелла: «Мы не правы в отношении к нему, столь величественному, когда грозим ему насилием. Ибо оно неуязвимо, как воздух, и наши бесполезные удары превращаются в злостную насмешку над нами самими» (перевод М. Морозова, I, 1).

Такого же мнения и Клавдий, который жалуется Гертруде:

«Шепот о случившемся, который мчит прямой наводкой к цели свой отравленный снаряд по диаметру земли, как пушечный выстрел, еще, быть может, пронесется мимо нашего имени и поразит лишь неуязвимый воздух» (перевод М. Морозова, IV, 1).

Вспомним еще и слова Клавдия, сказанные им Лаэрту: «Божественная сила ограждает короля, и предательство способно лишь мельком взглянуть на свою цель, но не в состоянии поступить по своей воле» (перевод М. Морозова, IV, 5).

Параллельность этих текстов и устанавливает логическую связь: мистическое цареубийство – реальная революция.

Марцелл, ударив Старого Гамлета алебардой, тут же понял, что совершил что-то страшное. И не только потому, что мертвый король сакрален вдвойне (как король и как дух), но потому, что акт осквернения чего-то сакрального, как и акт цареубийства, есть насмешка над тем, кто это совершает.

Марцелл раскаивается, но дело сделано. И всем не по себе. Тогда Бернардо и говорит, что причина ухода короля – все-таки петух, и Горацио хватается за эту версию.

Впрочем, пойманный на вранье или некомпетентности, Горацио всегда умеет выкрутиться.

ГОРАЦИО: Можно было, не торопясь, досчитать до ста.

МАРЦЕЛЛ И БЕРНАРДО: Дольше, дольше.

ГОРАЦИО: Не в тот раз, когда я видел его (перевод М. Морозова, I, 2).

У него какое-то странное, отличное от других людей чувство времени:

ГАМЛЕТ: Который час?

ГОРАЦИО: Думаю, что без малого двенадцать.

МАРЦЕЛЛ: Нет, уже пробило.

ГОРАЦИО: Разве? Я не слыхал. Значит, приближается время, когда бродит Призрак (перевод М. Морозова, I, 4).

При этом Горацио знает, чтó надо сделать, чтобы понравиться Гамлету. Когда тот говорит, что Горацио – «самый справедливый изо всех людей, известных ему», он кривится: «О дорогой милорд!..», и Гамлет вынужден оправдываться, мол, он не хотел льстить, зачем, мол, льстить бедняку, у которого нет дохода даже для того, чтобы кормиться и одеваться. По версии Гамлета Горацио не является рабом страстей, поэтому Гамлет допустил его «в сердцевину своего сердца».

Кроме Гамлета у Горацио во всем мире нет близких людей: «Не знаю, из какой части света может мне быть прислано приветствие, если не от принца Гамлета» (перевод М. Морозова, IV, 6).

После высылки Гамлета Горацио приходит с доносом на Офелию. По так называемому Второму кварто (издание 1604 г.) – с неким джентльменом, по Первому фолио (посмертное издание 1623 г.) – один. По Второму кварто он сам произносит слова: «’Twere good she were spoken with; for she may strew dangerous conjectures in ill-breeding minds» («Хорошо бы поговорить с ней, так как она может посеять опасные предложения в злобных умах» (перевод М. Морозова, IV, 5).

По Первому фолио он своим рассказом подводит королеву к произнесению этих слов, и именно Горацио сообщает и о начале восстания Лаэрта и призывает короля спасаться.

По сырой штукатурке сюжета Шекспир прочерчивает графью поступков Горацио (перескажем, выделив полужирным курсивом те события, которые мы реконструируем, исходя из логики текста):

Горацио пришел с доносом на Офелию, которая говорит о смерти отца и о том, что мир полон подлости. Потом по приказу короля («Follow her close; give her good watch, I pray you») последовал за Офелией, чтобы «обеспечить ей хороший надзор».

Сразу исполнить поручение нового хозяина ему не удается, поскольку восстание Лаэрта уже началось, и Горацио вынужден спешно вернуться, чтобы еще раз предупредить короля.

Лаэрт ворвался в королевские покои следом за Горацио.

Вновь приходит Офелия, чтобы окончательно попрощаться со всеми и одарить цветами всех, кто после погибнет от яда (Лаэрта, короля, королеву)

Офелия вновь уходит. Поскольку король своего приказа не отменял, Горацио вновь последовал за ней. (Эта ремарка, как и многие другие, в тексте пропущена, но понятно, что когда король начинает перетягивать Лаэрта на свою сторону, Горацио на сцене уже нет.)

Король уводит Лаэрта беседовать с придворными.

Горацио провожает Офелию до ручья, а после сообщает королеве о том, что Офелия утонула, и уходит к себе ждать решения свой участи. Слуга докладывает ему, что явились какие-то матросы с письмами. Матрос (на самом деле – пират) вручает Горацио три письма от Гамлета (одно адресовано Горацио, другое королю, третье королеве). Горацио читает письмо, адресованное ему, но вместо того, чтобы, как просит Гамлет, «устроить доступ к королю» тем, кто принес письма, передает два письма через Клавдио (начальника королевской канцелярии, попавшего на эту должность, очевидно, благодаря созвучию своего имени с именем короля.)

Пользуясь случаем, Горацио бежит из Эльсинора.

Король в это время склоняет Лаэрта на свою сторону.

Королю передают два письма от Гамлета. Появляется королева и со слов Горацио рассказывает королю и Лаэрту о смерти Офелии…

Мало того, что у Горацио нет алиби, он еще и сам себя уличает, когда в сцене на кладбище из двух реплик Гамлета мы узнаем, что о восстании Лаэрта (равно как и о смерти Офелии) он принцу не рассказал. Прав Первый могильщик: «…Если вода идет к человеку и топит его, это значит, что он не топился (а утоплен – А.Ч.). Итак, тот, кто не виноват в своей смерти, не сокращает своей собственной жизни».

Не ошиблась и королева: смерть Офелии – именно мутная и темная смерть. И эта смерть – вопрос жизни и смерти самого Клавдия, ведь безумная Офелия одним своим видом может поднять и второе восстание против ненавистного датчанам режима (как подняла она первое). И во всей Дании есть только три человека, которые это понимают: сам король, джентльмен-соглядатай (от его услуг Шекспир, впрочем, в поздних редакциях отказывается) и Горацио, который предупреждал королеву (а до нее, конечно, и короля) именно об этой опасности.

Предупреждая короля о восстании (и тем давая ему возможность подготовиться к встрече с Лаэртом), Горацио произносит монолог, в котором четырежды повторено имя Лаэрта. Эта многократность Шекспиру нужна для того, чтобы зритель сопоставил эти слова с вроде бы случайной фразой Гамлета, оброненной им для Горацио во время похорон Офелии:

Его зовут Лаэрт. Весьма учтивый

И благородный юноша…

Вернувшийся из ссылки Гамлет не знает, что Горацио прекрасно известно, кто такой Лаэрт. Значит, Горацио не рассказал своему другу о восстании Лаэрта и о собственном поведении во время оного. Всё это настолько не укладывается в образ «благороднейшего друга» и «справедливейшего из людей», что тот же М. Морозов просто исключает Горацио из сцены доноса на Офелию.

Меж тем у Шекспира сценическое развертывание образа «лучшего друга» весьма логично: Горацио уже начал делать карьеру по шпионскому ведомству, заменив отъехавшего во Францию Рейнальдо. (Ведь Гамлет сослан в Англию и, скорее всего, его уже нет в живых!) Оставшись в Эльсиноре без покровителя и денег, Горацио вынужден пойти на жалование к королю. Нет, он не станет доносить на Гамлета, ибо сам был его активным соучастником в заговоре против короля. Но поручения короля исполнять ему придется. Так что мнение Л.С.Выготского, согласно которому Горацио – образ наблюдателя, не принимающего никакого участия в развитии сюжета, как мне представляется, – всего лишь остроумная натяжка, обусловленная психологической «установкой» Гамлета (и сочувствующего принцу зрителя) видеть в Горацио друга и только друга. Именно Горацио спускает курок трагедийного сюжета, решая, что надо сказать Гамлету о Призраке, он отдает приказ бить покойного короля алебардой и т. д.

Некий Господин и Горацио не ошиблись, утверждая, что безумная Офелия – вызов государственной безопасности. Скоро начнется мятеж против Клавдия, и повстанцы во главе с Лаэртом штурмом возьмут замок. Но пока гроза только собирается.

 «Последуйте за нею по пятам, и обеспечьте ей хороший надзор, прошу вас!..» (IV, 5)

KING: Follow her close; give her good watch, I pray you. 

Это сказано королем вслед Офелии. Но несколькими страницами раньше вслед Гамлету тот же Клавдий говорит: «Follow him at foot; tempt him with speed aboard…» («Последуйте за ним, пока не поздно…» – IV, 4).

«Следуйте за ним по пятам…» Это первая фраза монолога короля, в котором он впервые называет вещи своими именами и приказывает английскому королю убить Гамлета. Видимо, каждое время создает подобные эвфемизмы для распоряжения об убийстве. Вот неполный набор из других времен и культур: «Скажи ей, чтоб она царевича блюла…», «Сделайте ему предложение, от которого он не сможет отказаться…», «Позаботьтесь о нем…», «Проводите его…» и т. п.

Зритель уже знает, что высказывание Клавдия, начинающееся со «следуйте за…», должно заканчиваться смертью того, за кем пошли «по пятам» или «совсем близко». Знают это и королевские слуги. И словечко «close» в своем омонимическом значении – весьма прозрачная подсказка, что им надо делать.

В «Короле Лире» Эдмунд, отдавая офицеру пакет с приказом убить Лира и Корделию, говорит почти теми же словами: «…go follow them to prison» – V, 2), то есть ступайте проводить их в тюрьму. Совпадает и мотивация: если Офелию надо «проводить» потому, что она своим видом побуждает датчан к восстанию, то Лир и Корделия вызывают такое сочувствие среди солдат, что Эдмунд боится, как бы те не перешли на сторону пленников. По наблюдению студентки Анастасии Крыловой, в том же «Короле Лире» герцог Альбанский провожает на смерть свою изменницу-жену пожеланием «Go after her: she’s desperate; govern her» («Следуйте за ней, она обезумела, направьте ее»). После чего приходит Джентльмен с кровавым кинжалом и сообщает, что Гонерилья только что закололась. (И это сообщение, как правило, тоже принимается режиссерами и зрителями за чистую монету.)

В Генрихе IV вслед уведенному под стражей Глостеру король говорит:

Милорды, что найдете наилучшим,

То делайте от нашего лица… (III, 1)

(Перевод Е. Бируковой.)

Нетрудно догадаться, что случится с Глостером через несколько страниц.

Итак, перед нами просто общее место, шекспировский штамп.

После королевской просьбы следовать по пятам Офелии и обеспечить ей хороший надзор следует ремарка: «Горацио выходит». А король-отравитель говорит о «яде печали», которым отравлен ум Офелии (IV, 5).

Шекспировский зритель (во всяком случае те несколько знатоков, мнение которых, по словам Гамлета, куда ценнее мнения всех прочих) помнил текст Евангелия, видимо, чуть лучше, чем зритель ХХ или XXI века:

«И после сего куска вошел в него сатана. Тогда Иисус сказал ему: чтò делаешь, делай скорее.

Но никто из возлежавших не понял, к чему Он это ска-  зал ему.

А как у Иуды был ящик, то некоторые думали, что Иисус говорит ему: «купи, чтò нам нужно к празднику», или чтобы дал что-нибудь нищим.

Он, приняв кусок, тотчас вышел; а была ночь».

 (От Иоанна, гл. 13, ст. 27–30.)

На зрительском непонимании того, зачем выходит Горацио (ремарка сохранилась), играет Шекспир. И подсказывает нам устами короля:

«Следуйте за ней по пятам. Внимательно следите за ней, прошу вас…  Горацио выходит. О, это яд глубокого горя. Причиной всему смерть ее отца. О Гертруда, Гертруда! Когда приходят печали, они приходят не одинокими лазутчиками, а целыми батальонами!..» (перевод М. Морозова).

«Одинокие лазутчики». Так сказано королем о несчастьях, но произнесено вслед Горацио и Джентльмену без лица и имени, реальным соглядатаям Клавдия.

Скоро Гертруда первой оплачет смерть Офелии:

«Над ручьем наискось растет ива, которая отражает свои листья в зеркальном потоке. Туда пришла она с причудливыми гирляндами из листков, крапивы, маргариток и тех длинных пурпурных цветов, которым откровенные на язык пастухи дают грубое название, а наши холодные девушки называют пальцами мертвецов. Когда она взбиралась на иву, чтобы повесить на свисающие ветви сплетенные ею венки из цветов и трав, завистливый сучок подломился и вместе со своими трофеями из цветов она упала в плачущий ручей. Широко раскинулась ее одежда и некоторое время держала ее на воде, как русалку, и в это время она пела отрывки старых песен, как человек, не сознающий своей беды, или как существо, рожденное в водяной стихии и свыкшееся с ней. Но это могло продолжаться недолго, пока ее одежда не отяжелела от воды и не потащила несчастную от мелодичной песни к тенистой смерти» (перевод М. Морозова, IV, 7).

Кто это видел и кто слышал?

Королева говорит со слов Горацио и Некоего Господина. Шекспир ясно дает это понять, сначала упоминая о непристойных фаллообразных цветах, а после о «завистливом» или «предательском» сучке.

Шекспироведы нередко отождествляют поэзию с поэтичностью. И правят того, чья поэзия поэтична «бледным огнем» светлячка (не зря же Набоков его присвоил!), а не сентиментальной романтикой и тем более «риторикой».

С XVI в. до наших дней muddy – грязный, перепачканный, непрозрачный, мутный или помутившийся» (если речь о рассудке). Если речь о литературном стиле, то этим прилагательным определяется «темный» стиль, если же о свете, то это «тусклый», а не «тенистый» свет. (Тенистый – shady.)

В монологе Гертруды много лжи и много от пересказа чужих слов. Хватает в нем и откровенной похабщины. Если же  говорить о высокой лирике, то она звучит лишь в трех последних строках:

Вы помните поваленную иву,

Которая полощет над ручьем

Свою листву?.. Офелия туда

Пришла в венке – в нем были маргаритки,

Яснотка да кукушкин горицвет,

И длинные мясистые цветы –

Да вы их знаете! – простолюдины

Зовут их коротко и непристойно,

А девушки – «перстами мертвецов»

И дремликом… Едва взошла на ствол,

Желая и его венком украсить,

Завистливый сучок и подломился.

В цветах она упала в тот поток,

Плескалась, будто в нем и рождена

Русалкою, беды не сознавала,

И все-то пела песенки свои…

Но долго это длиться не могло:

Намокло платьице, отяжелело,

И захлебнулся тот напев прозрачный

В объятьях мутной смерти.

Как заметил С. Л. Николаев, в оригинале этот монолог наполнен стилистическими метами «чужой речи». И это речь именно Горацио. Приведу цитату из статьи С. Л. Николаева «Лингвистические заметки о “Гамлете”»:

«…для Горацио характерно частое употребление именно латинизмов, что естественно для «университетского жаргона» того времени, когда преподавание велось на латыни и этот язык был среди учёной публики разговорным. Латинизмами переполнены обе его длинные реплики. Однако в «саге о Старом Гамлете» они макаронистически вплетены во вполне слэнговую речь, для которой характерны разговорные аллегровые формы (appear’d, prick’d, in’t, design’d и т. п.) и оксюморонные («стёбные») сочетания разностилевой лексики (Hath shark’d up a list of lawless resolutes to some enterprise that hath a stomach in’t – в этом пассаже грубоватые разговорные shark’d up и to have a stomach in something соседствуют с a list of lawless resolutes to some enterprise). «Доклад» Горацио, в отличие от «саги», стилистически «серьёзен» и не содержит разговорных аллегровых форм, однако так же переполнен учёными латинизмами. Для речи Гертруды латинизмы в таком количестве, разумеется, не характерны – их у неё ровно столько, сколько было необходимо интеллигентной женщине для выражения непередаваемых «простым английским языком» абстрактных понятий. Но в рассказе о смерти Офелии она неожиданно употребляет целый ряд на первый взгляд ненужных в данной ситуации «учёных» синонимов обычных слов, при этом в странном для неё (но характерной для «саги» Горацио о поединке Старого Гамлета и Старого Фортинбраса) соположение противоположных по стилю слов (латинское+английское) даже в самой поэтической его части (fantastic garlands – liberal shepherds– pendent boughs – weedy trophies – coronet weeds – chanted snatches creature native … indued unto that element – melodious lay). Конечно, эта стилистическая странность может объясняться крайним волнением женщины, однако не исключено и то, что в своей основе этот рассказ – пересказ только что услышанного сообщения Горацио, для которого именно такой стиль был характерен».

Можно, конечно, допустить, что «одинокие лазутчики» пошли «по пятам» за Офелией без задней мысли. Но тогда придется поверить, что они спокойно наблюдали, как она упала в ручей (не в море, озеро или реку, а именно в спокойный ручей, в чьей зеркальной глади отражается ива), любовались ею, слушали отрывки из народных песен, и были столь зачарованы, что позволили Офелии пойти на дно. Уже одного этого рассказа, по-моему, достаточно, чтобы понять, что случилось с Офелией на самом деле. Не обратить внимания на вопиющую несуразицу может лишь Лаэрт, который в шоке от известия о гибели сестры.

И разве не звучит издевательством то, что «это продолжалось недолго»?..

Заметив похабщину, звучащую в монологе Гертруды, спросим себя: что это, если не знак чужой, в данном случае мужской речи? Ведь королева сама не видела, как утонула Офелия, и пересказывает с чьих-то слов.

После высылки Гамлета Горацио остается жить в замке, его обслуживают королевские лакеи, а король, которому до того Горацио не был даже представлен, называет его «добрый Горацио» и на кладбище просит присмотреть за принцем.

Сцене с визитом пиратов, видимо, предшествовала не попавшая в дошедший до нас «текст слов» интермедия, в которой Офелия выходила к ручью, напевала и собирала цветы, а за ней издалека следили двое неизвестных лиц (по последней шекспировской редакции «Гамлета» – один неизвестный). Потом она падала в воду, якобы продолжая петь свои песенки, а они продолжали следить за ней, и только когда песня прерывалась, доставали из ручья и выносили ее бездыханное тело на берег. Потом один из этих неизвестных, скажем, откидывал капюшон, и потрясенный зритель видел, что это Горацио.

Можно предположить, что Горацио сам и утопил Офелию, хотя для такой работы он вряд ли пригоден. Да и в тексте мы не нашли прямых указаний на такое развитие сюжета. Вспомним, что и мертвого короля алебардой бьет не Горацио, а Марцелл (хотя и по приказу Горацио). Впрочем, одно косвенное указание все же существует, но о нем ниже (см. с. 287–290).

Если же пантомимы не было, то мы должны поверить, что Горацио проигнорировал «просьбу» короля «следовать за ней по пятам» и «обеспечить ей хороший надзор». И король почему-то не только не разгневался на него, но, напротив, после того и стал звать его «good Horatio».

Офелия утонула очень вовремя (для Клавдия). Ну совсем как несостоявшийся ее свекор, вот так же вовремя умерший во сне в саду.

Есть ли у Горацио алиби? Нет. И потому он торопится исчезнуть из Эльсинора прежде, чем все узнают об убийстве Офелии. Ему было велено следовать за Офелией по пятам, он описал королеве, как та утонула, и теперь ему надо бежать. (А вдруг король назначит следствие и все свалит на Горацио?) Поэтому он не исполняет просьбы Гамлета и не устраивает матросам доступа к королю и королеве, а сам передает письма через некоего Клаудио, а тот с придворным направляет их королю.

После высылки Гамлета в Англию Горацио идет на службу к королю-отравителю. Напомним, что в Эльсиноре швейцарцы (Бернардо, Франциско, Марцеллус) – не только стражники, но и соглядатаи (Рейнальдо). На кладбище Горацио делает вид, что не знает, кого хоронят «по усеченному обряду». Но происходит очень любопытный диалог:

ГАМЛЕТ: Какое бесчувствие. Копает могилу – и поет.

ГОРАЦИО: Привычка закалила его сердце.

ГАМЛЕТ: Ты прав. Пока рука от работы не загрубеет, и сердце чувствительно. (V, 1)

Горацио только что убил Офелию, а Гамлет убил Полония и отослал на смерть школьных приятелей. Гамлету приходится оправдываться перед Горацио за то, что он отправил на смерть Розенкранца и Гильденстерна. Горацио сам наведет его на эту тему. Аргументацией Гамлета Горацио, видимо, будет удовлетворен, поскольку она оправдывает, в частности, и убийство Офелии.

Г о р а ц и о

                                             Это значит,

Что Розенкранц и Гильденстерн спешат

К своей же гибели?

Г а м л е т

                                      И что с того?

Они нашли занятие по вкусу

И этим сами смерть себе избрали.

Их кровь – она на них, а не на мне.

Ничтожество должно блюсти приличья,

А не соваться меж двумя клинками,

Когда противники дерутся насмерть.

 

Г о р а ц и о

Однако ничего себе король!.. (V, 2).

Горацио забыл, что недавно он не только не удивлялся душевным качествам короля, но и иронизировал по этому поводу над Гамлетом. А заодно и выведывал, что же сказал Призрак принцу:

Г а м л е т

                             …Тогда откроюсь.

Еще не знала Дания мерзавца

Подобного тому, кого мы знаем.

Г о р а ц и о

Однако, чтобы это сообщить,

Не стоило являться с того света. (I, 5).

Если допустить, что Горацио – искренний друг, то Шекспир при всей общепризнанной гениальности его поэзии – драматург-троечник. Только тогда понятно, почему он дал «верному другу» самое неподходящее имя (у Фонвизина оно звучало бы Курвец-Разумник). И выпустил Горацио с доносом («не в характере», как пишет шекспировед Игорь Шайтанов) в сцене предупреждения королевы о готовящемся восстании. (На сцене три человека, а в труппе «Глобуса» 12–15, зачем же выпускать в столь «нехарактерной роли» именно Горацио?) Потом тот же герой и тоже «не в характере» предупреждает (по Первому фолио) Клавдия о том, что бунт уже начался.

Каждое появление Горацио и почти каждая его реплика – или откровенно лживы, или прикровенно двусмысленны (Горацио делает только то, что выгодно ему в данную минуту).

Почему-то никто не задает и другого вопроса: что же Горацио не отправился в Англию вместе с лучшим своим другом? Если б он сам вызвался разделить с принцем его изгнание, разве бы Клавдий посмел запретить?

Но Гамлет прямо не попросил Горацио, и он преспокойно остается при дворе якобы ненавистного ему Клавдия. (Вспомним, что до встречи с Гамлетом Горацио, по его собственным словам, «друг этой страны» и поклонник «нашего правительства».) Шекспироведы не задают и другого простого вопроса (единственное исключение тут, как указал Игорь Шайтанов, – Харольд Дженкинс): почему это Горацио, живший по возвращении в Эльсинор не в замке, а где-то рядом (иначе б он встретил принца сразу), после высылки Гамлета остается в замке? И почему он вхож к королеве? И почему король, которому он при Гамлете и представлен-то не был, теперь дает ему поручения и обращается «good Horatio»?

«Лучший и единственный друг Гамлета» идет на службу к королю, уже прекрасно зная, что Клавдий – убийца отца его единственного друга.

Впрочем, Дженкинс заблуждается, говоря, что «роль служителя или советника при королеве странна для Горацио, и драматург скоро забывает о ней». Горацио не «служитель при королеве», а шпион Клавдия («вассал короля», как сказал бы Марцелл). Из шекспировского текста следует, что это король послал Горацио рассказать королеве об опасном сумасшествии Офелии. И что именно по наущению короля Горацио приводит Офелию к королеве. Доказательства? Да то, что сразу вслед за Горацио и Офелией в покоях королевы появляется сам Клавдий. И то, что именно Горацио выходит за Офелией, когда король просит «следовать за ней по пятам».

Спор Томаса Мора и Эразма Роттердамского, надо ли гуманисту становиться советником при правителе, разрешен Шекспиром. И автор «Гамлета» берет сторону Эразма, показывая, что получается из подобного хождения во власть.

Горацио, убедившийся, что Клавдий убийца, но «в силу обстоятельств» идущий к нему на службу, сам выбирает путь наемного убийцы.

Горацио – гениально прописанный Шекспиром идеальный ученик Макиавелли, который, как и Горацио, – итальянец. При нем нет подруги, его жена и муза – политика.

Попытаемся восстановить путь Горацио к сердцу Гамлета.

Итак, Горацио – швейцарец и в Эльсинор попал вместе с другими наемниками-швейцарцами. Здесь он пробыл совсем недолго. (Во всяком случае Гамлета-отца он «видел лишь однажды».) Узнав, что здешний принц учится в Виттенберге, Горацио сам отправился туда.

В Виттенберге он поставил на дружбу с Гамлетом и стал его конфидентом. Но Гамлет вернулся в Данию и влюбился в Офелию. В это же время Клавдий заводит роман с Гертрудой, убивает Гамлета-отца (это произошло четыре месяца назад), а менее чем через месяц женится на овдовевшей королеве и становится королем. Принц чует неладное, хочет бежать из Дании (университет тут, скорее, лишь повод для отъезда из прогнившей страны), но король его не отпускает.

Для оставшегося в Виттенберге Горацио известие о смерти Старого Гамлета – повод вернуться в Данию. (Ведь ему нужна не учеба, а Гамлет.) В Эльсиноре Горацио идет не к своему другу, а к землякам-стражникам. Те и рассказывают о появлении Призрака. Горацио решает лично убедиться в этом и лишь потом отправляется к Гамлету: судьба вновь дала ему шанс сблизиться с принцем.

Итак, при дворе Клавдия у Горацио есть выбор – взять алебарду стражника, устроиться в канцелярию; пойти в шпионы. Но первые два пути не обеспечивают возможности общаться с королем, а значит, не обеспечивают и карьеры.

Когда Гамлет уже смертельно ранен, Горацио демонстрирует желание отравиться:

ГАМЛЕТ: …Правдиво расскажи обо мне, обо всем, что со мной произошло, тем, кто не знает.

ГОРАЦИО: Об этом и не думайте. Я больше древний римлянин, чем датчанин. Тут еще осталось питье.

ГАМЛЕТ: Если ты мужчина, отдай мне кубок!..» (перевод М. Морозова, V, 2).

Макар Александренко заметил, что в этой сцене Шекспир делает отсылку к последней сцене собственного «Юлия Цезаря»: это там «идейный предатель» Брут кончает с собой, кинувшись на меч, который держит его раб. После чего раб переходит к победителю по наследству (совсем как Горацио, перешедший сначала на службу к Клавдию, а потом к Фортинбрасу).

«Юлия Цезаря» Шекспир ставит в 1599 г., то есть в то время, когда он уже обдумывает (или даже уже дописывает) «Гамлета». Видимо, Шекспир надеялся на понимание того постоянного и верного зрителя, который «попытку самоубийства» Горацио воспримет именно как пародию.

Впрочем, как заметил Сергей Николаев, раб служит господину верой и правдой и отдаёт за него свою жизнь, а Горацио служит только себе любимому.

Держа пустой кубок, в котором якобы еще осталась капля яда, Горацио знает, что Гамлет его остановит. Так и происходит.

А всего через пару минут Горацио забудет о своем горе. Вот он вещает Фортинбрасу и английскому послу:

«Как раз в минуту расследования этого кровавого дела вы прибыли с польской войны, а вы – из Англии, прикажите же, чтобы тела были положены на высокий помост перед всеми на виду. И разрешите мне рассказать не ведающему миру о том, как всё это произошло. И тогда вы услышите о смертоносных, кровавых и противоестественных деяниях, о случайных карах, нечаянных убийствах, о смертях, причиненных коварством и насилием, и, в заключение, о неудавшихся замыслах, павших на головы зачинщиков. Обо всем этом я могу правдиво поведать» (пер. М. Морозова, V, 2).

Гамлет не разгадал тайную цель возвращения в Эльсинор Горацио. Как не разгадал и тайну натуры Горацио. Наивный Гамлет будет до конца считать Горацио «лучшим из людей» и своим другом. И правильно: Горацио был за Гамлета и ни разу его не предал (случай с Офелией тут не в счёт, ведь Гамлет первый её бросил, а после Горацио за нею следил, на неё доносил, но в качестве слуги Клавдия). Он рассчитывал убрать Клавдия с Гертрудой и быть «Полонием» при Гамлете (хоть с Офелией, хоть без неё). И «перестроился» только после ссылки (фактической гибели) своего друга.

Цель жизни Горацио – стать вторым лицом в государстве, новым Полонием. У него не получилось дорваться власти и добиться достатка при Гамлете, не получилось при Клавдии. Но может получиться при Фортинбрасе. Горацио с ходу пытается подмять волю норвежца, чья судьба теперь отчасти в его руках. Но Фортинбрас приказывает перенести на помост не всех мертвых, как этого требовал Горацио, а только Гамлета.

При этом Фортинбрас еще не знает, что Гамлет передал Горацио свой голос за избрание норвежского принца новым королем Дании. (Хотя Горацио и намекнул на такой поворот событий.) Приведу здесь цитату из письма Сергея Николаева: «От Горацио зависит право Фортинбраса на королевство. Намёк на нечто недосказанное и важное сделан, Фортинбрас его понял и спешит уединиться в узком кругу знатнейших, в который он приглашает и… Горацио (ведь последний может и не отдать голоса Гамлета, вдруг конкуренты осилят?). Фортинбрас сразу же берёт Горацио в союзники и возносит его».

*     *     *

В год рождения Кромвеля (1599 г.) Шекспир угадал грядущее.

Горацио – герой новейшего времени, уже наступающего по всем фронтам и потому натирающего изнеженную пятку старой монархической Европы.

«Эпоха вывихнула сустав». На смену фанатикам пришли новые люди – политики и функционеры.

Так автор «Слова о полку Игореве», описывая свои «изнаночные времена» («На ничь ся годины обратиша» Д.С.Лихачев переводил как «наизнанку времена обратились»), тоже пророчил гибель Киевской Руси. По его слову все и случится: от Каялы до Калки – те же сорок лет, что от «Гамлета» до Кромвеля.

Горацио занимает Шекспира, открывшего то, что Бердяев потом назовет «кризисом гуманизма». Еще три века до коммунизма и фашизма, почти два до Робеспьера, но Кромвель уже бьет пятками в материнском чреве.

И закономерно, что люди посткромвелевской эпохи не захотели узнать в Горацио того, кто им был показан и прямо назван по имени. И мы, живущие в той же историко-гуманитарной парадигме, тоже не хотим верить, что современным миром правят те же Горацио – политиканы и мафиози. Они и убивают-то не так, как убивали Каин и Клавдий.

Ничего личного. Бизнес.

*     *     *

Мы начали эту заметку о Горацио с «Испанской трагедии» Томаса Кида, из которой, как принято считать, Шекспир и взял образ «друга-Горацио». Напомним, что у Кида враги убивают Горацио и вешают его тело на дереве. Именно так в легендарные времена Древнего Рима должны были поступить с одним из знаменитых братьев Горациев.

В VII веке до Р. Х. Рим был колонией главного города Италийского союза – Альба-Лонги. Однако Альба-Лонга хирела, а Рим креп. Начались взаимные претензии и пограничные грабежи. Тогда и было решено окончить споры не битвой, а поединком.

Жак Луи Давид. Клятва Горациев. 1784. Холст, масло. 330 x 425. Лувр

Жак Луи Давид. Клятва Горациев. 1784. Холст, масло. 330 x 425. Лувр

Тит Ливий блистательно описал историю первой военной экспансии Рима. Ее результатом стало присоединение города Альба-Лонга. Случилось это при Тулле Гостилии, третьем царе Древнего Рима (правил с 673 по 641 г. до н. э.):

Было тогда в каждой из ратей по трое братьев-близнецов, равных и возрастом, и силой. Это были, как знает каждый, Горации и Куриации. /…/ Цари обращаются к близнецам, предлагая им обнажить мечи, – каждому за свое отечество: той стороне и до-станется власть, за какою будет победа. Возражений нет, сговариваются о времени и месте. Прежде чем начался бой, между римлянами и альбанцами был заключен договор на таких условиях: чьи граждане победят в схватке, тот народ будет мирно властвовать над другим. /…/

Подают знак, и шесть юношей с оружием наизготовку по трое, как два строя, сходятся, вобрав в себя весь пыл двух больших ратей. /…/ Трое альбанцев были ранены, а двое римлян пали. Их гибель исторгла крик радости у альбанского войска, а римские легионы оставила уже всякая надежда: они сокрушались об участи последнего, которого обступили трое Куриациев. Волею случая он был невредим, и если против всех вместе бессилен, то каждому порознь грозен. Чтобы разъединить противников, он обращается в бегство, рассчитав, что преследователи бежать будут так, как позволит каждому рана. Уже отбежал он на какое-то расстоянье от места боя, как, оглянувшись, увидел, что догоняющие разделены немалыми промежутками и один совсем близко. Против этого и обращается он в яростном натиске, и, покуда альбанское войско кричит Куриациям, чтобы поторопились на помощь брату, победитель Гораций, убив врага, уже устремляется в новую схватку. Теперь римляне поддерживают своего бойца криком, какой всегда поднимают при неожиданном обороте поединка сочувствующие зрители, и Гораций спешит закончить сражение. Итак, он, прежде чем смог подоспеть последний, который был недалеко, приканчивает еще одного Куриация: и вот уже военное счастье сравнялось – противники остались один на один, но не равны у них были ни надежды, ни силы. Римлянин, целый и невредимый, одержавший двойную победу, был грозен, идя в третий бой; альбанец, изнемогший от раны, изнемогший от бега, сломленный зрелищем гибели братьев, покорно становится под удар. И то не было боем. Римлянин восклицает, ликуя: «Двоих я принес в жертву теням моих братьев, третьего отдам на жертвенник того дела, ради которого идет эта война, чтобы римлянин властвовал над альбанцем». Ударом сверху вонзает он меч в горло противнику, едва держащему щит; с павшего снимает доспехи. /…/

Прежде чем покинуть место битвы, Меттий, повинуясь заключенному договору, спросил, какие будут распоряжения, и Тулл распорядился, чтобы альбанская молодежь оставалась под оружием: она понадобится, если будет война с вейянами. С тем оба войска и удалились в свои города.

Первым шел Гораций, неся три доспеха /…/ Его встретила сестра-девица, которая была просватана за одного из Куриациев; узнав на плечах брата плащ жениха, вытканный ею самою, она распускает волосы и, плача, окликает жениха по имени. Свирепую душу юноши возмутили сестрины вопли, омрачавшие его победу и великую радость всего народа. Выхватив меч, он заколол девушку, воскликнув при этом: «Отправляйся к жениху с твоею не в пору пришедшей любовью! Ты забыла о братьях – о мертвых и о живом, – забыла об отечестве. Так да погибнет всякая римлянка, что станет оплакивать неприятеля!»

Черным делом сочли это и отцы, и народ, но противостояла преступлению недавняя заслуга. Все же Гораций был схвачен и приведен к царю на суд. А тот, чтобы не брать на себя такой прискорбный и неугодный толпе приговор и последующую казнь, созвал народный сход и объявил: «В согласии с законом, назначаю дуумвиров, чтобы они вынесли Горацию приговор за тяжкое преступление». А закон звучал устрашающе: «Совершившего тяжкое преступление да судят дуумвиры; если он от дуумвиров обратится к народу, отстаивать ему свое дело перед народом; если дуумвиры выиграют дело, обмотать ему голову, подвесить веревкой к зловещему дереву, засечь его внутри городской черты или вне городской черты». Таков был закон, в согласии с которым были назначены дуумвиры.

Дуумвиры считали, что закон не оставляет им возможности оправдать даже невиновного. Когда они вынесли приговор, то один из них объявил: «Публий Гораций, осуждаю тебя за тяжкое преступление. Ступай, ликтор, свяжи ему руки». Ликтор подошел и стал ладить петлю. Тут Гораций, по совету Тулла, снисходительного истолкователя закона, сказал: «Обращаюсь к народу». Этим обращением дело было передано на рассмотренье народа. На суде особенно сильно тронул собравшихся Публий Гораций-отец, объявивший, что дочь свою он считает убитой по праву: случись по-иному, он сам наказал бы сына отцовскою властью. Потом он просил всех, чтоб его, который так недавно был обилен потомством, не оставляли вовсе бездетным. Обняв юношу и указывая на доспехи Куриациев, прибитые на месте, что ныне зовется «Горациевы копья», старик говорил: «Неужели, квириты, того же, кого только что видели вступающим в город в почетном убранстве, торжествующим победу, вы сможете видеть с колодкой на шее, связанным, меж плетьми и распятием? Даже взоры альбанцев едва ли могли бы вынести столь безобразное зрелище! Ступай, ликтор, свяжи руки, которые совсем недавно, вооруженные, принесли римскому народу господство. Обмотай голову освободителю нашего города; подвесь его к зловещему дереву; секи его, хоть внутри городской черты – но непременно меж этими копьями и вражескими доспехами, хоть вне городской черты – но непременно меж могил Куриациев. Куда ни уведете вы этого юношу, повсюду почетные отличия будут защищать его от позора казни!»

Народ не вынес ни слез отца, ни равного перед любою опасностью спокойствия духа самого Горация – его оправдали скорее из восхищения доблестью, нежели по справедливости. А чтобы явное убийство было все же искуплено очистительной жертвой, отцу повелели, чтобы он совершил очищение сына на общественный счет.

Итак:

– Старый Гамлет послал свой вызов Старому Фортинбрасу, предлагая тому биться на условиях, заключенных римским царем Туллом с диктатором альбанцев Меттием. Только вместо братьев-Горациев и братьев-Куриациев должны были сразиться сами короли Дании и Норвегии;

– Спор двух столиц решил один из братьев Горациев, который, судя по имени, был далеким предком шекспировского Горацио;

– Гораций убил свою сестру и должен был (как в пьесе Кида, очевидно, не хуже Шекспира знавшего труд Тита Ливия) быть повешен на дереве.

Шекспир выворачивает ситуацию наизнанку: его Горацио, который в пародийной форме нам и рассказал о поединке Гамлета с Фортинбрасом, не волнует слава его собственного предка. С античным Горацием его роднит только одно: если того потребуют интересы государства, он тоже, не задумываясь, убьет деву за одни только слова, пусть и сказанные ею в умопомрачении.

При этом Публий Гораций убивает ту, что оплакивает врага государства, а его дальний потомок – ту, что оплакивает своего отца, единственного искреннего друга режима Клавдия.

Так деградирует государственная идея.

Публий Гораций – Герой. Горацио – подонок, наследовавший «свирепую душу» своего предка, но задрапировавший ее хитростью и виттенбергским лоском. Перерождение героя в политика и исследует Шекспир в образе Горацио.

Не обратили внимания шекспировские комментаторы и на другую параллель из римской истории, связанную с родом все тех же Горациев. В 449 г. до н. э. патриций Марк Гораций вступился за честь плебеев, в результате чего пал диктатор, узурпировавший власть в Риме. Поводом послужил иск диктатора к зажиточному плебею: диктатор отсудил у того дочь, объявив, что она дочь не своих родителей, а его рабыни. На глазах у римлян отец убил дочь, плебеи во второй раз в римской истории ушли из города. Марк Гораций с Луцием Валерием встали на сторону плебеев и свергли диктатора.

Диктатора звали Аппий Клавдий. И происходил он из того же рода, что и император Клавдий, живший полтысячелетия спустя. (Кстати, из рода Клавдиев пошел и плебейский род Марцеллов, так что имя одного из стражников, охраняющих Клавдия, можно тоже объяснить через историю Древнего Рима.)

Вот тот историко-культурный фон, на котором Шекспир предъявляет нам своего Горацио, героя только-только начинающегося новейшего времени.

В том и другом римском сюжете поворотным событием становится убийство девы. В начале европейской истории один Гораций убивает сестру и утверждает приоритет служения государству перед служением человеку. А через два века другой вступается за честь девы и дарует гражданские права половине римского населения.

И еще через тысячу лет их потомок причудливым образом совместит в себе черты обоих, столь непохожих Горациев, и по приказу короля отправится к «зловещему дереву», чтобы проводить в объятия «мутной смерти» невесту своего друга.

И в этом контексте фраза Горацио «Я более римлянин, чем датчанин!..» говорит о многом.

Первую (в некоторых местах более подробную) версию этого текста см. в моих комментариях к «Гамлету»:

http://chernov-trezin.narod.ru/HamletPoetika.htm

Здесь см. и о средневековой традиции тёмного стиля.

Андрей Чернов

Реклама

2 comments on “ГОВОРЯЩИЕ ИМЕНА В «ГАМЛЕТЕ»

  1. Ольга
    12.11.2016

    Не умеете интерпретировать Гамлета,не беритесь.Начнем с того,что поражает Ваша наглая и беспардонная клевета на Горацио.С чего бы это он стал королем?!Он лишь друг Гамлета,не более.Не имел прав на престол.Вы выставляете его здесь чуть ли не главным злодеем,опуская при этом темные делишки короля.В то время когда нет никаких доказательств,кроме догадок Вашего воспаленного мозга,в то время когда доказательств против короля полно.Горацио был отличным героем и замечательным персонажем.Гертруда любила сына,не смотря ни на что.Так что не надо вводить в заблуждение читателей.

  2. nestoriana
    19.11.2016

    Ольга, простите, а с чего Вы взяли, что Горацио метит в короли?.. Если Вы не можете адекватно прочитать простой комментарий, зачем же утруждать глаза и так расстраиваться?

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

Information

This entry was posted on 15.02.2013 by in Гамлет, Поэты, Шекспир.

Навигация

Рубрики

%d такие блоггеры, как: